– Ты челюсть подвязывай, чтоб рот не открывался, – хохотал Виктор. Мария сидела в следующем ряду, выше их (аудитория была в виде полукруглого амфитеатра). Она не успела поесть, проспала, пробежав далекий путь по морозу, проголодалась. Знала, что есть всухомятку нельзя: будет икать. Но не могла сосредоточиться на том, что говорил лектор. В портфеле лежал хлеб, черный, с солью, и она не могла оторвать мыслей от него. «Может быть, ничего? Обойдется сегодня? Съесть этот кусок, чтоб не думать о нем, и слушать лекцию, не отвлекаться». Отломила краешек корочки, положила в рот. Наклонила голову, чтобы лектор не заметил. «Ах, как вкусно!» Щипала понемногу и ела. И вдруг в тишине: «Ик!» На всю аудиторию. Замерла, широко открыв глаза.
– Опять Ильина ест хлеб на лекции, – дружелюбно улыбаясь, заметил профессор.
«Ик!» – испуганно опять икнула Мария, проклиная себя, свою несдержанность. Смех, как раскат грома, покатился по рядам.
– Идите, попейте, – лектор наливал воду в стакан, стоявший на кафедре. Она в нерешительности: идти или нет. Но, икнув снова, смущенная до слез, стала спускаться к кафедре. «Второй раз нападает на меня икота, и всё на лекциях профессора Иванисова. Говорят, надо испугать человека, и он перестанет икать. Черта с два! На меня это не действует! Прошлый раз минут пять мучилась, насмешила всех, и так же Иванисов предложил воды». «Ик!» Она взяла стакан и выпила двадцать маленьких глоточков воды не дыша. Икота остановилась.
– Простите, пожалуйста, – умоляюще смотрели зеленые глаза.
– Хорошо, хорошо, не извиняйтесь, – замахал на нее профессор руками, – всё в жизни бывает, и икота в том числе!
Студенты расшевелились, проснулись.
– Прошу внимания! Продолжим лекцию! – повысил голос Иванисов.
После лекции Мария с Леной подошли к Егору.
– Слушай, почему Иванисова не любят студенты, вроде мужик неплохой? – спросила Мария.
– Как тебе сказать? – басил Егор. – Не искренний он, что ли. Перед студентами заискивает, хочет казаться добреньким, а народ через пламя войны прошел, обожженный, кожа свежая, чувствует ложь. А кто ложь любит? Особенно в отношениях. Лекции читает по конспекту, нудно, трудно слушать, спать хочется. – Мария улыбнулась. Егор сделал вид, что не заметил. – Вот смотри, профессор Севостьянов требовательный, не старается быть запанибрата, но как любовно преподносит свой предмет! Как сегодня нежно говорил: «Крута будет дорога для лошадки, тяжело будет лошадке!» – очень похоже копировал Егор. Мария и Лена рассмеялись.
– А почему его самого зовут «лошадкой»?
Егор любил, когда смеялась Мария, вся словно светилась, сверкая белизной ровных мелких зубов, радостно зеленели лучистые глаза. Егор искоса поглядывал на нее, любуясь. Сердитые морщинки разгладились и обмякли.
– Может быть, потому, что так тепло говорит о «лошадке». А может, потому что есть какое-то сходство с ней в его длинной физиономии, в лошадиной улыбке большого рта с крупными длинными зубами. Но ты обратила внимание, как в каждой черте, по сути, некрасивого лица светится доброта. И поэтому студенты к нему тянутся. Он обаятельный. Я как-то был свидетелем, когда профессор давал Виктору деньги взаймы: так охотно, торопливо, даже радостно.
– А Иванисов не дает взаймы?
– Нет, почему не дает? Но у него всегда «к сожалению, всего два рубля». – Мария с Леной смеялись. – Ребята подозревают, – продолжал Егор, – что он специально кладет в бумажник два рубля на этот случай, а в кармане держит остальные. И дает эти два рубля так, будто прощается с жизнью! – девчата смеялись.
– Мне рассказывали старшекурсники, – говорила Лена, – как во время войны всем преподавателям дали участки земли под картофель. Профессор рассчитал на логарифмической линейке, что посеять морковь в несколько раз выгоднее (все-таки математик). Купил семена, нанял уборщицу исполу, то есть она посадит, прополет, выкопает морковь. Половина урожая ей, половина ему. Короче, сдал в аренду. – Постой! – остановила Лена Егора, хотевшего что-то сказать. – Слушай! Когда уборщица собрала урожай, Иванисов приехал сам делить: «Чтоб ни вам, ни мне не было обидно, вот вам крупная морковь, вот мне, вот вам мелкая, вот мне». Ради справедливости несколько часов раскладывал по одной морковке на две кучи восемь мешков!
– Ха-ха-ха! – смеялись все трое.
