Сестры Мао полностью

Стадион трудящихся, вмещающий шестьдесят тысяч человек, сцена с портретами Мао и крупно написанными лозунгами, враги революции, стоящие в ряд с табличками на шее, длинный стол с партийцами, выкрикивающими преступления обвиняемых и призывающими публику назвать свое наказание за каждое, толпа, кричащая: «Обрить ей голову, измазать ей лицо тушью и посадить ее на сигарету», партийцы, приказывающие красногвардейцам привести наказания в исполнение; все это Дорис описывала в деталях, восхищаясь перформансом, а Ева и маоисты считали это прекрасным, эффективным методом убеждения, чтобы виновные пронесли ответственность, чтобы несправедливость не повторилась.

– Ты серьезно думаешь заняться этим садистским дерьмом? – спросила Айрис.

Дорис была единственной, у кого хватило смелости высказаться.

– Вот в чем идея, – сказала она. – Телевизионная сессия борьбы [43]. Наша версия китайских трибуналов.

Айрис не могла поверить своим ушам: они были серьезно настроены.

– Кто? – спросила она. – О ком вы думаете? Кого под суд?

– Неважно, – ответила Ева.

– Что? Конечно же, важно! Кого – в этом вся суть, разве не так?

– Ну, мы еще не решили, кого именно. Это мы должны решить все вместе.

Наступило затишье, во время которого все присутствующие смотрели на остальных и гадали, о чем те думают, потому что не знали, что думать самим. Кого? Кого? Кого? Кого? Затем все разом сказали всем остальным то, о чем они сами не думали, но о чем, по их мнению, должны были думать все остальные.

Шум.

Возмущение.

Хаос.

Надев повязку на голове так, чтобы она закрывала уши, Айрис вышла из комнаты. Кит вышел за ней, но она сказала ему остаться.

– Поддержи тут мир, – сказала она, агрессивно затягивая узел на затылке. – Я вернусь через минуту.

Она вышла из театра через выбитую стену буфета, поднялась по лестнице общежития в свою комнату и направилась к фотографии матери в рамке. Сняла ее со стены. Посмотрела на нее. Вытерла пыль рукавом и взглянула снова. В глазах матери была какая-то мольба.

«Расслабься, мама. Просто подыграй, и не пострадаешь».

Она вынула фотографию и положила ее под мышку, а пустую рамку бросила на матрас. С полки она сняла свой экземпляр «Фрёкен Юлии», альбом со статьями и рецензиями на спектакли матери и свою куклу Мао и вернулась с ними в репетиционную студию.

«Тебе это покажется наказанием, мама, но ты будешь в порядке, я не позволю им причинить тебе боль, от тебя мне нужны будут только новые воспоминания в качестве компенсации за старые».

Группа все еще спорила вокруг стола. Айрис протиснулась внутрь и бросила на карту фотографию матери. Все замолчали и посмотрели на нее. В ее лице было немного Айрис и немного Евы, и в то же время между ними не было ничего общего. Женщина на фотографии выражала то, чего все желали больше всего: потустороннее, необъяснимое.

– Хорошо, – сказала Айрис, обращаясь к Еве и маоистам. – Мне чертовски неприятно это признавать, но, возможно, ты права. Насчет телевизора.

Она нервно откинула волосы назад, сняла повязку и собрала волосы. Она чувствовала легкость, кайф и возбуждение, контролировать которые было трудно.

– Но, чуваки, давайте посмотрим правде в глаза, если мы похитим человека, любого, крупную шишку или мелюзгу, то окажемся за решеткой до конца жизни. Взлом и проникновение – десять лет в придачу. Дело вроде того, которое вы предлагаете, потребует месяцы, может быть, годы планирования, и даже тогда мы далеко не уйдем. Мы окажемся в автозаке быстрее, чем вы успеете сказать «Йоко Оно». Но…

Она поймала взгляд Евы, в котором было заметно недоверие. – …но, как по мне, есть способ получше.

– Ты что-то придумала? – спросила Ева.

Айрис развернула плечи и оттолкнула соседей, чтобы освободить себе место за столом.

– Мы переворачиваем проблему вверх ногами. Зачем идти к СМИ, если мы можем сделать так, чтобы СМИ сами пришли к нам?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Альваро. – Би-би-си вряд ли приедет сюда, в какой-то сквот в Сомерстауне.

Айрис покачала головой и указала на фотографию матери на столе.

– Эта женщина владеет этими зданиями. Именно она нас выгоняет. Это моя мать.

Она ткнула пальцем в сторону Евы.

– Наша мать. Вы не похожи на людей, которые читают воскресные газеты, но если бы читали, то знали бы ее. Она актриса, большая актриса.

Айрис бросила альбом на стол и открыла его на случайной странице. Интервью с их матерью в газете «Телеграф». Заголовок гласил:

Затем под ним буквами поменьше:

– В старые добрые времена она была коммунисткой. Полноценным политиком с партбилетом. Но она прошла полный круг и теперь проводит время, рассказывая миру, что социализм – это ужасно, ядерные бомбы – это бизнес, а Америка, возможно, должна победить во Вьетнаме. Как бывшие наркоманы, понимаете? Которые записываются во вражеский лагерь на всякий случай, чтобы кто-нибудь не подумал, что они еще не прозрели.