– В целом это все еще твой план. Я его только улучшила. Сделала его работоспособным. В моей версии никто не пострадает. В твоем варианте пострадало бы много людей, возможно даже, много чужих матерей. Если бы ты хоть на секунду слезла со своей трибуны, то увидела бы, что мама – справедливая мишень. Кроме того, это наш единственный билет на телевидение, где мы сможем донести наше послание.
– Айрис, делай что хочется в свое личное время. Все, что позволяет тебе чувствовать себя лучше и помогает справиться с ситуацией. Но я не могу нападать на свою собственную семью, кто бы во что ни верил. Твоя идея не имеет ничего общего ни с классом, ни с помощью семьям, ни с преображением сердец…
– Или спасением «Уэрхауза»?
– Да, или со спасением «Уэрхауза». Ты просто хочешь отомстить, а Революция – это не месть.
– Месть здесь ни при чем.
Она сказала это легко. В ее устах это прозвучало без всяких усилий. Откуда же взялась другая мысль – мысль о том, что у ее обид есть свой эквивалент, и они могут быть возмещены болью виновника? Почему ей казалось оправданным ее желание хотя бы раз испытать то возвышенное чувство, когда она сможет с презрением и грубостью обращаться с матерью, как с кем-то ниже себя?
– Ты носишь эту одежду, – сказала Ева. – Ты принимаешь наркотики. Говоришь на сленге. Но ты не можешь смириться с тем, что всему, что ты знаешь, тебя научили мама и папа. Они научили тебя быть бунтаркой, и тебя это бесит. В глубине души ты бы предпочла обычное воспитание. Мама на кухне в фартуке. Папа приезжает домой с работы на своей машине. Было бы проще, не так ли? Проще было бы бороться против этого.
– Повторяю в последний раз, дело не в том, что я чувствую, и не в моих детских травмах.
– Хватит, Айрис. Дело в одном и только в одном.
Дрожь в глазах Евы, трепет в уголках ее рта – вот в чем было дело.
– Не говори так, – сказала Айрис.
– Буду говорить, – ответила Ева, – буду. Потому что очевидно, что сказать это необходимо. Это все из-за «Восточного ветра», так ведь? Из-за пьесы мамы и папы? Из-за того, что, ты думаешь, мама сделала с тобой в день премьеры.
– Заткнись.
– Но что, собственно, сделала мама? Я тебе скажу – ничего. Тебе нечего на нее повесить. Ты сфокусировалась на ней просто потому, что ты не можешь посмотреть в зеркало и смириться с тем, что ты сделала. Да, ты. Со спектаклем, с театром, с браком мамы и папы. Со мной.
– Я была ребенком.
– Да, это так. Десяти лет. И все равно это сделала ты. Спланировала и осуществила. Все идеально рассчитала. Не мама. Ты. – Это была не я. Это была не моя вина.
– Да ради всего святого, Айрис, возьми на себя ответственность за од…
В дверь постучали.
– Погоди минутку, Кит, – сказала Ева.
– Это я, – раздался голос Дорис.
Ева открыла дверь.
Вошла Дорис в сопровождении Саймона.
Айрис окинула их взглядом:
– Так вы теперь друзья?
– Я рассказывала Саймону о нашем плане, – сказала Дорис. Айрис затушила косяк о крышку пустой банки («делай что хочешь, мать твою») и плотнее закуталась в одеяло.
Ева подошла к окну и сказала, глядя на улицу:
– А ты что думаешь, Саймон? Надеюсь, ты пришел, чтобы образумить Айрис.
Саймон засунул свою искусственную руку в карман, что, по его мнению, делало ее менее заметной.
– Она не может вот так просто выкинуть нас. Это и мой дом тоже. Мы обязаны дать отпор. Отстоять свои права.
– Права? – спросила Ева, обернувшись лицом к комнате. – О каких правах ты беспокоишься? У тебя, черт возьми, все в порядке. На эти свои грязные деньги ты мог бы купить себе дом уже завтра.
Она покачала головой в сторону Дорис:
– Извини за семью, Дорис. Я не думаю, что в данный момент они что-то представляют в идеологическом плане. Это может объяснить их растерянность.
Айрис, которая до этого крутила в руках зажигалку Zippo, теперь быстро открывала и закрывала крышку.
– А что насчет тебя, Дорис? – спросила она. – Что ты думаешь? На голосовании ты не подняла руку.
– Я не член коллектива, не думаю, что это было бы уместно.
– Но ты же с нами сотрудничаешь? Твой голос весит столько же, сколько и любой другой.
Дорис уклончиво нахмурилась:
– Для меня это тоже непросто. Я знала твою мать. Я работала с ней.
Под рукой Дорис лежал снимок Алиссы. Она вытянула его перед собой, чтобы рассмотреть. Сделала несколько шагов ближе к лампе и наклонилась к фотографии.
– Культура знаменитостей вызывает у меня недоумение. У вас тоже?
Она смотрела на снимок Алиссы так, словно то были иероглифы, над которыми нужно было поработать.
– Знаете, когда я была в Китае, я не знала, сколько реальности я видела, потому что у меня везде были сопровождающие. Но кое-что я заметила: у них нет культуры знаменитостей. У них есть только Мао.
Затем она подняла снимок вверх, показав лицо Алиссы остальным.
– Представьте, если бы Алисса была английским Мао и везде висели ее лица. Только ее, больше ничьи.
Она повернула снимок и снова посмотрела на него.
– Но все же, я думаю, знаменитостей в каждой культуре должно быть мало, верно? Их не может быть слишком много, иначе рухнет весь дом.
– А ты разве не знаменитость? – спросила Айрис.