Айрис поставила куклу Мао на карту примерно там, где находился дом «Уэрхауза». Красным маркером она провела линию от Мао через улицы Кингс-Кросс и Блумсбери в Сохо, а затем – в Вест-Энд. На Сент-Мартинс-лейн она нарисовала один, два, три круга вокруг «Лондон Карлтона».
– Это театр, где сейчас выступает наша мама. Отсюда около часа пешком в медленном темпе. Мы с Китом уже проверили это место. Очень мало охраны, за исключением, может быть, старого пердуна у двери на сцену сзади. Будет достаточно легко попасть за кулисы во время шоу. Или, если мы захотим, на саму сцену.
Она бросила «Фрёкен Юлию» на стол, и та оказалась рядом с фотографией.
– Это пьеса, в которой она играет. У нее главная роль. И, поясняю для тех, кто не знает Стриндберга, это немного странно. Когда наша мать стала знаменитой в пятидесятых, она была уже слишком стара для роли фрёкен Юлии. Теперь она снова играет эту роль, и говорит, что в последний раз, но какой черт знает эту женщину. СМИ, похоже, не поморщились, потому что вокруг постановки поднялась большая шумиха. Они пишут: «Последняя фрёкен Юлия Алиссы Турлоу». Я думаю, что, если мы спланируем акцию, которая прервет одно из ее выступлений, и предупредим журналистов заранее, может быть, упомянем имя Дорис в качестве дополнительной приманки, они придут и снимут все, что мы захотим.
– Сессия борьбы против твоей матери? – спросил Санни.
– В ее собственном театре? – добавил Кит.
– На камеру? – отозвался Трей.
– Так вот что ты предлагаешь? – сказала Ева.
Айрис – в ее венах все еще растекался декседрин, сердце колотилось – медленно кивнула.
Позже, когда они остались одни, Ева спросила:
– Зачем тебе это? Ты серьезно хочешь прервать мамино выступление?
– Да, идея в этом. Мы за это проголосовали.
– Плевать на голосование. Никакое голосование не отменит того факта, что твоя так называемая идея – дерьмо. Это не искусство, не протест и не политика. В ней нет послания. Она не бросает вызов системе. Все это – твои проблемы. Твои собственные неприятные чувства, которые ты облекаешь в форму чего-то большего.
Они были в комнате Айрис. Ева стояла у двери, держась за ручку на случай, если Кит, которому она приказала выйти, попытается войти обратно. Айрис лежала на кровати под одеялом и курила. Оцепеневшая и непроницаемая, она отходила от наркотиков; ей хотелось спать, но до сна было еще несколько часов. Рукой с сигаретой она указала на свою книжную полку, где между де Бовуар и Рональдом Дэвидом Лэйнгом стояли «Цитаты Мао».
– Ты же называешь себя маоисткой? – сказала она. – Разве Мао не говорил, что Революция должна свершиться в каждом сердце и в каждом доме? Ни один настоящий маоист не должен бояться восстать против своей собственной семьи.
– У тебя могут быть книги, Айрис, но это не делает тебя маоисткой. Тебя не интересуют политические перемены. Ты просто прикрываешь так личные нападки.
– Это личное, только если ты решила так на это смотреть. Мы не будем нападать на маму в личном качестве. Мы подорвем то, что она олицетворяет.
– Тебе плевать на то, что она представляет. Ты просто застряла в гневе и хочешь чувствовать себя лучше. Ты веришь, что она причинила тебе боль, и хочешь вернуться в то время, когда тебе не было больно. Поскольку это невозможно, ты хочешь ее наказать.
Айрис считала, что человек не может быть свободным, пока не освободится от семьи. Именно для этого на самом деле и нужна была контркультура. Это поняли хиппи, это поняли фрики, это поняли даже политики, когда стали использовать рот для того, чтобы хватать деньги, а не говорить. Единственная стоящая семья – она не знала, существуют ли такие и будут ли существовать вообще, – это та, которая позволяет каждому члену вести независимую жизнь. Братья, которые свободно могут уйти, когда им захочется, всегда возвращаются. Сестры, которые свободны меняться, остаются интересными. Дети не должны чувствовать себя обязанными слушать своих родителей. Мужья и жены не должны лишать себя возможного счастья с другими, если устали друг от друга. Нужно сделать так, чтобы все члены семьи могли расставаться на неопределенное время и воссоединяться так часто, как им захочется. У ее собственных родителей был правильный подход. Они пошли на риск, потребовали себе свободы в семье, и у нее вызывало гнев то, что они отказались от этой свободы, что они вернулись в плен старых порядков.
– Мама не пострадает, – сказала она. – Это не будет жестоко.
– Не будет, – сказала Ева, – потому что ничего не будет.
– Мы коллектив. Мы решаем все вместе.
– Это я решаю сама. Мы говорим о моей матери.
– Давай-ка я все проясню. Ты вдруг забеспокоилась о маминых чувствах?
– Да.
– Ну, мне жаль. Но мы уже проголосовали. Ты не можешь это отменить.
– Да ладно.