Закончив пьесу через тридцать минут, она бросила книгу на пол возле матраса и поставила фонарик вертикально, направив луч в потолок. В комнате стало светлее. Тени падали вниз. Круги плесени на стенах и потолке образовывали что-то вроде созвездия. Че, Маркс и Мао смотрели на них, взгляд был добр и нежен, как у любящего отца, но в этом полусвете их очертания размылись, а кожа пожелтела. У их ртов появился оттенок угрозы. – Интересно, почему мама постоянно возвращается к этой роли. Наверное, она ей нравится. Или она от нее кайфует. Не понимаю. Честно говоря, странно об этом думать. А ты что думаешь?
По его дыханию она поняла, что он не спит.
– Альви?
– Я же сказал, что не читал.
– Но пьесу же ты знаешь. Мы как-то смотрели ее вместе.
– Я не помню.
– Когда мы только начали встречаться. Там играла мама, и ты захотел ее увидеть. Что тоже довольно странно, если сейчас подумать.
– Ничего странного. Я хотел узнать твою семью. В Испании это было бы абсолютно нормально. Только в Англии это считается странным.
– Так ты помнишь?
– Нет. Мы были на куче спектаклей.
Она легла на спину и скрестила руки на груди.
– Боже. Ты бесполезен.
В наступившей тишине он, должно быть, понял, что нужен ей, потому что повернул голову так, чтобы она могла видеть его профиль: прямой нос, острый подбородок.
– Что с тобой? – спросил он. – Тебя не должно волновать, что я этого не помню. Это не значит, что у меня нет других воспоминаний о том, что мы делали вместе.
Он вздохнул и перевернулся на спину. Они не касались друг друга, но расстояние между ними было небольшим, чтобы соприкасались вставшие дыбом волосы на руках. В Париже и позднее они так и не занимались сексом, и чем дольше длился этот перерыв, тем больше они отдалялись друг от друга. То, что они делали, не сближало их, а становилось щитом между ними. – Ты слишком много думаешь о хэппенинге, – сказал он. – Выбрось его из головы. Давай спать.
– А что ты думаешь о нем на самом деле?
– Прямо сейчас – ничего.
– Давай, Альви, поговори со мной.
Он потер глаза костяшками пальцев. Провел кончиками пальцев по потемневшим кругам под глазами. Поморгал, будто хотел очистить зрение от тумана.
– Группа придерживается правильного курса, – сказал он. – Больше тебя беспокоить ничего не должно. Тот факт, что твое предложение отвергли, не должен иметь значения.
– Он и не имеет.
– Ну что же тогда? Ты должна показать пример и принять решение группы.
– Ты думаешь, что оно верное?
– Что я думаю, не важно.
– Для меня важно. Ты голосовал против меня.
– Не думай об этом таким образом. Я голосовал за то, что посчитал наилучшим вариантом действий для группы.
– Так ты считаешь, что идея Айрис хорошая?
– Я не буду продолжать этот разговор, Ева. Это всегда заканчивается одинаково.
Он снова отвернулся и издал громкий, ставящий точку вздох.
Она потянула его за плечо, чтобы он снова лег на спину. Он сбросил ее руку и вздохнул еще громче.
– Я волнуюсь, – сказала она.
– Из-за матери?
– Она все же моя мать. Мы планируем прервать ее спектакль и устроить над ней суд перед телекамерами. Это серьезно.
– Ты сентиментальна. Эта женщина сама этого хочет.
– Как фрёкен Юлия? В пьесе?
– Что?
– В смысле, ты хочешь сказать, что моя мать – мазохистка?
– Фашисты – мазохисты?
– Я думаю, вполне могут быть.
– Ну тогда она такая и есть.
Она ткнула его в позвоночник:
– Твои родители – самые настоящие фашисты, но ты никогда бы не сделал с ними ничего подобного.
– Не приплетай сюда моих родителей. У них совершенно другой контекст.
После паузы он прибавил:
– На самом деле, к твоему сведению, я могу представить, что участвую в акции против моих родителей. Я часто об этом думал. – Альви, я просто хочу сказать, что, на мой взгляд, мы не должны сразу же принимать первую идею, которая пришла Айрис в голову.
– Это все, что ты хочешь сказать?
– Да.
– Ну, хочешь знать, как это выглядит со стороны? Тебе не нравится, что твоя сестра отстаивает свое мнение.
– Это так выглядит только в твоем наркоманском мозгу.
– Ты просила ее вносить больше вклада в работу коммуны, теперь она это делает, а ты хочешь открутить ей голову. На самом деле ты хочешь, чтобы все было как раньше, когда твоя сестра просто финансировала все это, а ты могла без помех командовать.
– Это несправедливо.
– Это ты несправедлива. К своей сестре. Ты думаешь, что ей ничего не хочется.
– Все эти разговоры о том, что она следует своим инстинктам и ищет собственный опыт, меня уже достали.
– В Париже ты вела себя точно так же, как она.
– Что? Нет.
– Ты делала то, что хотела, и тогда, когда хотела.
– Там было восстание. Я постоянно вносила свой вклад в большую…
– Скорее уж вклад в твое собственное маленькое кабаре.
– Ах ты, ублюдок!
– Когда мы связались с этими маоистами, ты с самого первого дня не переставала отчитывать их за ригидность и догматизм. Сколько лекций ты им прочитала о том, что новая политика должна учитывать индивидуальность? Потом мы возвращаемся домой, и что ты делаешь? Начинаешь выговаривать сестре за то, что она слишком гибкая, слишком индивидуальная.
– Хочешь сказать, я лицемерка?