– Я не знаю. Просто когда ты так себя ведешь, я смотрю на тебя, чешу голову и думаю: не победит никто. Идем мы в одну сторону или в другую, ты всегда будешь находить в нас недостатки. Мы ничего не можем сделать, чтобы добиться твоего одобрения. Если только мы не Дорис, конечно. Тогда мы можем делать все, что нам нравится, и ты все равно будешь считать нас замечательными.
– Что ты имеешь в виду? Я к Дорис не так отношусь.
– Ты возвела ее на пьедестал.
– Заткнись.
– Ты возводишь ее на пьедестал, потому что, в отличие от твоей матери, она научилась быть эгоисткой, которой не нужно продавать душу таблоидам и модным журналам. И ты тоже так хочешь. Но ты знаешь, что не можешь просто копировать ее. Ты должна найти собственный путь, а ты его еще не нашла, поэтому ты постоянно отвергаешь, отвергаешь, отвергаешь – ты не видишь ничего, о чем могла бы сказать: «Это оно!»
– Я живу для группы. Что еще я должна сделать, чтобы ты в это поверил?
– Группа будет нужна тебе только до тех пор, пока ты не придумаешь, как делать все это самостоятельно.
– Вау. Пошла правда.
– Этим ты похожа на сестру. Тебе это не нравится, но вы похожи. Айрис тоже использует нас. В ее случае – ради компании. Ей нет дела до нас как до людей. Ей просто важно, чтобы мы были здесь, когда она возвращается с вечеринок. Ей нравится, когда мы рядом, потому что мы присматриваем за вещами, когда ее нет дома, и за ней – когда она дома.
– Ты засранец.
– Мне просто жаль, что ты больше не одеваешься как хиппи. И будь иногда сексуальной, тогда и мне с этого что-то достанется.
Она перевернулась на бок, так что теперь они лежали спина к спине. Эта поза обещала облегчить боль и сделать ее терпимой. Но и таила опасность того, что вскроются старые, глубокие пласты мучений.
– Так теперь ты говоришь, что Айрис сексуальна.
– Айрис – нет. Классные девушки, которых ты видишь вокруг.
– Вы, мужчины, готовы на все. Ты всегда говорил, что терпеть не можешь Айрис. Значит, и меня ты не переносишь.
– Когда ты ведешь себя, как она, да, я тебя не переношу.
Она потерла ладонями щеки, будто мыла их.
– Я всегда такая, какая есть. Когда я веду себя не так?
– Ты всегда остаешься собой, да. Но ты хамелеон. Маоистам говоришь одно, Дорис – другое, мне – третье, ведь ты думаешь, что одна видишь всю картину целиком, а мы – только маленькие детали, и твоя работа – управлять всеми нами, вести нас к свету. Но ты осторожна и не спешишь, не хочешь открывать нам все слишком быстро, потому что в чем-то тебе нравится, что мы ограничены, что мы не дотягиваем до планки. Это значит, что, когда придет время выполнить твою просьбу, мы ее выполним. Мы согласимся со всем, что ты скажешь…
Она развернулась и начала бить его по спине.
– Ты ебаный-ебаный-ебаный-ебаный ублюдок.
Он сел, отбросил ее руки, приблизил лицо к ее лицу:
– Хватит. Сейчас же. Я серьезно.
Она испугалась: ей показалось, что в ответ он ударит ее по щеке, как сделал однажды во время ссоры. Удар был несильный, он не сжимал ладонь, и позднее жалел, его мучило раскаяние, он держал свое обещание никогда больше так не делать. Но в памяти эта пощечина все равно осталась. Ее нельзя было стереть; часто она возвращалась, заставляя Еву вздрагивать.
Удовлетворенный тем, что смог вызвать в ней этот страх, который больше всего приблизил его к правоте в споре, он лег обратно.
Она уставилась на его затылок.
Он еще глубже зарылся щекой в подушку.
– Я многим пожертвовала, создав «Уэрхауз», – сказала она. – Я могла бы стать…
– Знаю, знаю, такой же актрисой, как твоя мать.
– Я много кем могла бы стать. Но да, и актрисой, если бы захотела. Не считай, что я не думаю о деньгах, которые могла бы заработать в другом месте, об имени, которое могла бы себе сделать. Рецензии, цветы, красивая гримерка, комфорт… Я думаю об этом каждый день. Погляди, где мы живем, в каком это все состоянии, как я могу об этом не думать? Но вместо того, чтобы сожалеть, я думаю о том, что упустила, и говорю себе: «Ева, не может быть, что ты отказалась от всего этого просто так. То, что ты делаешь, то, что делает „Уэрхауз“, должно быть выдающимся. Это должно того стоить».