Когда принесли мидии, Пол набросился на них с вилкой – мелкие кусочки моллюска часто оставались на створках, а стол вокруг тарелки покрылся брызгами соуса. Макс доставал мясо деликатнее, используя пустую раковину как щипцы; ему понравилось, что Дорис последовала его примеру, пусть даже тем самым могла выказать нелояльность к Полу. Тот, казалось, ничего не замечал и не беспокоился. Он был занят монологом о недавно увиденной им постановке «Тимона Афинского». Макс подмигнул Дорис, прежде чем завести спор с Полом по поводу высказанного им небольшого замечания. Поскольку она ничего не знала о предмете, Дорис не могла бы судить о правильности или неправильности их взглядов, но она была достаточно умна, чтобы распознать фальшивый спор. Здесь под видом истинных аргументов приводились каламбуры, анекдоты и хвастовство, изредка подкреплявшиеся вескими заявлениями; все они с жаром принимались. Один говорил не совсем то, что думал, а скорее то, что, по его мнению, должно было произвести на другого впечатление и заставить того ответить. Другой предвидел и направлял реплики. Один перенимал тон другого и отбрасывал его. Реплики Пола некоторым образом цитировали слова Макса, а тот произносил слова, прямо вытекавшие из тех, что перед этим произносил Пол. Нигде в их разговоре не чувствовалась жажда соперничества.
Их спор перешел от интерпретации отдельных постановок к вопросу о национальном театре, а оттуда – к лорду-камергеру, убожеству Вест-Энда и тому, что неприлично ожидать прибыльности от хороших пьес. Никто из них не упомянул о «Трибунале Син-Сун». Макс возражал против того, что Пол сокращает его сценарий, а Пол был возмущен тем, что Макс своим вмешательством в ход репетиций подрывает его авторитет режиссера; они оба ждали, что к концу вечера эти вопросы разрешатся сами собой.
Макс наблюдал за тем, как Дорис ловит и утрачивает нить разговора. Ему показалось, что ее расположение меняется в зависимости от потока ее чувств: в одну минуту она хотела, чтобы Пол доминировал, в другую – наслаждалась тем, что ему приходится раскланиваться перед Максом. Мужчины ни разу не попытались заговорить о чем-либо, что могло бы вызвать у нее интерес или потребовать ее участия. Они понимали, что она не принадлежит к их культуре, и поэтому, из извращенного чувства уважения, держали ее отдельно от разговора. Она играла роль идеальной публики: тихой, как мышка, вздрагивающей в напряженные моменты, затаивающей дыхание при поразительных откровениях, не проявляющей беспокойства и равнодушия, благодарной за то, что ее делают лучше. Нет нужды говорить, что Алисса, окажись она здесь, не была бы такой послушной. Она сидела бы на этом стуле, твердая, как камень, в атмосфере уверенности и непринужденности, и говорила бы с мужчинами на равных – один на один, два на два. Более того, она открыла бы свои богатые стороны и привела бы мужчин в трепет, ведь она была иного рода, сильнее и живее, чем положено женщине.
Через некоторое время Дорис начала выражать свое мнение единственным способом, который позволяла ситуация, – сердиться. Она вытаскивала кости из рыбы и глядела на посетителей, прохожих на улице, воск на бутылке, в которую была воткнута свеча, на что угодно, кроме Макса и Пола. Макс не подавал виду, что заметил эту перемену, и продолжал говорить, как и Пол; их голоса охрипли, так как они старались, чтобы их беседу не заглушали посетители за соседним столом, которые шумели все больше. Казалось, они наслаждались вызовом, который бросали эти все усложняющиеся условия: они увеличивали громкость и спектр своего диалога, при этом не отказываясь от его исключительности и интимности.
– Еще кто-нибудь придет?
Макс прервался на полуслове:
– Что, Дорис?
Она прочистила горло. Вложила в голос больше силы.
– Мы кого-то ждем? Здесь есть еще одно место.
Пол повернулся и посмотрел на тарелку, стакан и салфетку, в которую были завернуты нож и вилка, с таким недоумением, словно в них что-то скрывалось. Дорис наблюдала за ним, пока ее терпение не иссякло. Затем она подняла руку, чтобы привлечь внимание официанта. Долгую минуту она сидела так, полагая, что если будет хорошо себя вести, то в конце концов ее заметят. Когда это не удалось, она сказала:
– А, хрен с ним.
Она приложила два пальца к уголкам рта и свистнула. В ресторане стало тихо. К ним повернулись головы. Брови Пола взлетели вверх. Макс закашлялся вином.
Подошел нахмуренный официант.
– Привет, слушай, извини, – сказала ему Дорис, – знаешь, я не хотела, просто у нас тут только трое едят, так что не мог бы ты убрать эту тарелку?
Официант окинул взглядом то, что осталось от их ужина: засохшие разводы соуса и маленькие кучки костей.
– Вы закончили, да? Я могу забрать все?
– Да, пожалуйста, – ответил Макс с притворной серьезностью. – Забирайте все. Потом, когда будете готовы, принесите счет, спасибо.
Когда стол опустел, к свободному стулу наклонился Макс, а затем Пол. Оба, пытаясь спрятаться за другого, начали хихикать, прикрывая рты кулаками, как школьники.
– Что это было, Дорис? – прошептал Пол.