– Да хватит, Пол, – сказал Макс. – Ты прекрасно знаешь, что это было.
Макс достал бумажник, в котором было несколько крупных купюр. Не дожидаясь, пока принесут счет, и как бы демонстрируя безразличие к деньгам – хотя сознательно к этому не стремился, – он бросил на стол три десятки, что превышало стоимость ужина, а сверху в качестве чаевых насыпал мелочи.
– Пойдем отсюда.
Сначала они пошли в молочный бар на Олд-Комптон-стрит, затем – в паб через две двери, а когда он закрылся – в клуб в подвале, где играл джаз и танцевали.
– Скоро мы пойдем домой, – говорила Дорис в каждом месте. – Утром у нас последняя генеральная репетиция.
Но мужчины не слушали. И Макс видел, что, по правде говоря, она не очень-то и хотела уходить. Потому что впервые за этот вечер, возможно, впервые в жизни, ей было весело.
– Тебе здесь нравится? – спросил Макс.
– Вообще-то да, – сказала она. – Мне здесь нравится.
Она была из тех девушек, для которых поход на свидание никогда не был развлечением. Сплетни казались ей банальностью. Когда парни тащили ее на танцпол, она сопротивлялась, считая это издевательством. В тех редких случаях, когда она соглашалась, танец походил на исполнение долга; самое большее, на что можно было рассчитывать, это вялые движения ногами. Макса обрадовало ее удивление тому, что с Полом и с ним все дается легче. Они сменяли друг друга: пока один танцевал с ней, другой охранял их маленький столик под подвальным сводом; сойти с танцпола ей удавалось редко. Она совсем не была естественной, у нее было мало практики, и поэтому вначале она очень стеснялась; по сравнению с другими девушками – такими шикарными и энергичными – она выглядела так, будто хотела заплакать. Но после долгих подбадриваний и рома она начала двигаться свободнее, и чем свободнее она двигалась, тем глубже проникала в нее музыка, пока в конце концов она не стала притопывать, крутиться, вертеться и тянуться сквозь голубой дым, чтобы трогать партнера кончиками пальцев. В какие-то моменты, возможно, в туалете или когда она стояла, прислонившись к стене, ее сердце могло бы уйти в пятки, если бы она подумала о том, что сейчас, когда над миром зависла рука, нажимающая большой черный рычаг или палец, нажимающий на кнопку, присутствующие здесь сорят деньгами, чтобы напиться и потанцевать. Но эти моральные страдания, если и имели место, были недолгими. Призывы мужчин улыбаться и быть счастливой быстро отгоняли их.
Ведь теперь они соперничали за ее внимание. Возможно, в качестве компенсации за то, что игнорировали ее в ресторане, а возможно, потому, что в этой обстановке приятно было считаться спутником девушки, они устроили своего рода соперничество в заботе о ней. Они не могли получать удовольствие, если не получала удовольствие она; их единственным развлечением стало ее развлечение, и они боролись друг с другом, чтобы доказать это. Они прикуривали ей сигареты, заказывали напитки, ходили к бару и обратно, принося стаканы с водой, делали ей незаметные подсказки, прикасаясь к своим лицам, когда надо было поправить макияж, освобождали для нее место на танцполе, оттесняя толпу, убирали от нее всех мужчин, которые выглядели так, будто они могли ее побеспокоить. И благодаря всему этому заставили ее в какой-то мере почувствовать себя женщиной, а публику – поверить в то, что в ней есть что-то большее, гораздо большее, чем обещает ее скучная внешность.
Дополнительным знаком любезности стало то, что они держались подальше от интеллектуальных тем и вместо этого говорили о другом. Крича ей на ухо или через стол, Макс рассказывал то, что, по его мнению, она должна знать о Поле, а Пол – о Максе, и каждый старался поразить ее своей откровенностью. Их рассказы были наполнены юмором, они подтрунивали друг над другом, но всегда выражались корректно; они старались не быть грубыми или неблагоразумными, а также – соблюдать границы, установленные друг перед другом за долгие годы. В общих чертах их рассказы совпадали; противоречили друг другу они лишь в деталях. Дорис могла бы взвесить и сравнить их версии со справедливой беспристрастностью, но в конце концов ей, конечно, было легче довериться Максу, ведь он ничего не выиграл бы, приукрасив или выдумав историю. Он не гнался за ее привязанностью. Восхищенный, но внимательный, даже немного формальный, он не проявлял желания завоевать ее, хотя не забывал, что именно это ему и надо было сделать.
– В Кембридже Макс был чертовым шоу, – говорил ей Пол. – Если другие носили униформу, обычным делом был коричневый норфолкский пиджак, а если ты гей, то ярко-желтый джемпер и хороший костюм, то Макс ходил в этих ужасных свободных рубахах, которые находил на распродажах, но говорил, что их носят крестьяне в России. Представляешь?
– Да он был тем еще напыщенным сукиным сыном, – отвечал Макс. – Он всегда старался показать, что считает южан неполноценными. Господи, какой ужасный зануда. Только на Севере настоящая жизнь. Только там можно делать что-то ценное. Северяне щедрые, сердечные и демократичные, а южане – жалкие снобы и паразиты.