Вернувшись в свою квартиру в Мэрилебоне – он единственный из членов «Восточного ветра» не жил в общем доме, – Макс подошел к письменному столу и написал Алиссе письмо, в котором сообщил, что не вернется на репетиции. Он решил снова уехать из Англии, потому что здешняя обстановка его угнетает, и, несмотря на все усилия «Восточного ветра», надежд на перемены не видно. Насколько он понимает, «Трибунал Син-Сун» больше ему не принадлежит, теперь это собственность Алиссы, и она может делать с ним все, что пожелает. Его единственная просьба – позаботиться о том, чтобы его имя было вычеркнуто из брошюр и рекламных плакатов. Он больше не хочет иметь к этому отношения. Что касается Дорис, то он посоветовал Алиссе следующее:
«Пришло время покончить с этой пантомимой, для которой ты слишком хороша. Пол, я никогда не избегаю говорить тебе об этом, недостоин тебя. Он пигмей, а ты гигант эпохи; ему ничего не дает то, что ты возвышаешься над ним, как и тебе – то, что он копошится у твоих ног. Он нужен тебе только для того, чтобы славиться своей верностью и упрекать его в неверности, и таким образом ты мучаешь его и издеваешься над собой. Настал момент выбраться из этого безумного танца зависимости. Перестань переживать из-за неудач Пола. Освободи его. Оставь его с девушкой, которая представляет собой самое большее, на что он может надеяться в этой жизни. Ты же создана для большего. Уйди. Стань женщиной, которая добьется всего сама. Разве не этого ты желаешь в глубине души?»
Макс положил письмо в конверт, написал на лицевой стороне «Элисон» (сценический псевдоним «Алисса» был придуман им) и оставил письмо на столе у входной двери, чтобы отправить его утром.
Макс не приходил на репетиции уже несколько дней; никто его не видел и ничего о нем не слышал. Поэтому, как только Ева увидела на конверте его почерк, она поняла важность содержимого. Она подобрала с пола прихожей остальные письма, сунула их под мышку и через дверь выскользнула из общежития на улицу. Посмотрела на пустую дорогу. Раздача почты была ее работой, ответственностью, к которой она относилась серьезно. Помогая таким образом, она мысленно извинялась перед другими актерами за свои недостатки и чувствовала себя чуть менее бесполезной, чуть менее ненавистной. Снова осмотрев конверт, задумалась о нравственной стороне того, что намеревалась совершить. Это было неправильно; это сделает ее еще менее популярной, если об этом узнают; и все равно она собиралась это сделать. Что-то – чувство долга – побуждало ее к этому.
Быстро, ногтем большого пальца, не обращая внимания на то, что письмо рвется, не думая о том, как замаскировать следы, она вскрыла конверт и просмотрела письмо. Затем медленно перечитала еще раз. Засунула его обратно.
Сердце заколотилось, она снова посмотрела на дорогу.
Затем ее взгляд опустился на потрепанный конверт, и в следующее мгновение она почувствовала облегчение.
С нее свалилось страшное бремя.
И хотя она могла уничтожить это письмо, не допустив, чтобы мать когда-либо его увидела, также она могла передать конверт, открыть его и зачитать, тем самым говоря: «Закончи эту игру, мама. Прекрати эту игру. Если ты не можешь сделать это для Макса, если ты не можешь сделать это для папы, тогда сделай это для меня. Избавь меня от страданий».
В конце сентября все в саду созревало. Повсюду висели персики, яблоки, абрикосы, ююба, груши; от их вида вздымалась грудь и ярко вспыхивали глаза. Вокруг Южного озера густо разросся камыш, и по ветру разлетались его семена. Водную гладь покрывали листья лотоса. Небо было чистым, воздух – свежим. Налитое темно-красным солнце опускалось, образуя длинные косые тени. Мир был безмятежен, хотя в нем было много звуков: глядя в небо, чтобы проверить, насколько оно повинуется ее метеорологу, Цзян Цин слышала, как эти звуки отдаются в ее груди.
– Он сказал, что сумерки наступят ровно в четверть шестого, – сказала она помощникам, которые стояли вокруг и следили за ее взглядом. – Если он прав, у нас есть еще час дневного света. Но все равно давайте зажжем фонари сейчас, пока не стемнело. Так эффект перехода будет более сильным.
Они находились в беседке созерцания луны в центре озера. До этого Цзян Цин приказала достать со склада и развесить вокруг фонари императорской эпохи. Выполненные из хрусталя и стекла лампы привязали к балкам и балюстрадам. Фонари из тонкой шелковой ткани посадили на бамбуковые шесты и вкопали в землю. Сотни фонарей из рисовой бумаги и луба прикрепили к голым ветвям соседних ив. Множество других, сделанных из ракушек и перьев в виде кувшинок и уток, плавали в воде. По ее команде стали зажигать фонари.
– Будьте крайне осторожны с розжигом, – обратилась она к ним. – Эти фонари незаменимы. Я не потерплю ущерба, вызванного неуклюжестью или неумелостью.