Распределив оставшиеся фонари между взрослыми, Ева, которую легко было узнать и принять за командира благодаря красному шлему, вывела всю группу на улицу. Шедшая весь день морось стихла, но небо не прояснилось, и ветер подхватывал крупные капли воды, срывавшиеся с черепицы и вылетавшие из водосточных труб. Во мраке улицы, в час меркнущих красок сияние сорока четырех фонарей достигало крыш и конца дороги. Это было прекрасно. Но этот образ был также и хрупок. Если бы снова пошел дождь, фонари погасли бы, и им пришлось бы идти в темноте по мокрой дороге. Вид был бы жалкий, люди бы над ними смеялись.
Ева сначала выстроила детей, а затем взрослых. Сама она должна была возглавить колонну, а Санни, который был выше, замыкать ее. Остальные взрослые должны были, как приставы, образовать человеческую цепь по обе стороны колонны, чтобы защитить детей и не допустить вмешательства посторонних. Айрис должна была идти в середине, по сторонам от нее двигались Глен и Эгги, которые несли соединенные проволокой шесты; на проволоке висела линия фонарей. Киту отвели особо заметное место впереди. Ева не решилась выделить Дорис определенное место, поэтому та решила плыть рядом с хвостом. Альваро оставался за рамками процессии и снимал ее на подаренный Дорис новый дорогой фотоаппарат.
Сформировав колонну, Ева прошла взад и вперед, проверяя, все ли довольны, готовы и помнят правила марша. Затем она заняла свое место впереди и трижды позвонила в колокольчик. Колокольчик, найденный в старой реквизиторской «Восточного ветра», был из тех, которыми школьные учителя когда-то звали детей со двора. Теперь же его звон должен был звать местных жителей к окнам. В окрестных домах зажигались огни. Дергались занавески. Наружу выглядывали лица.
«Мы верим в ничто и во все».
«Мы люди, и мы подобны богам».
«Мы не запад и не восток, мы – „Уэрхауз‟».
Процессия двинулась в сторону вокзала Сент-Панкрас. Эти пахнущие углем улицы; этот мрачный кирпич и новый бетон; эти кварталы: Айрис знала их как свои пять пальцев. За лето, проведенное девочкой в «Восточном ветре», она изучила каждый дюйм Сомерстауна. Сбежав из родительской тюрьмы, она бродила по всем террасным кварталам и переулкам, заводила дружбу со всеми, кто ее принимал: с мальчишками. Уличный футбол, драки, марблы, «каштаны», бейсбол, догонялки и бег, казалось, вечный бег от одной или другой банды. Она была счастлива здесь, среди этих простых людей, и отказывалась признать, что отличается от них, несмотря на то, что отличие скрыть было невозможно. Они понимали его лучше, чем она сама. Кто ходил в музеи и театры, кто знал о латинских неправильных глаголах, поэзии, Шекспире, солилоквиях, сценах, импровизации и пантомиме, кто не ерзал, не ковырял в носу, не шепелявил, не сутулился, кто сидел прямо, внимательно и безукоризненно произносил свои реплики, – тот не мог быть одним из них.
Теперь, проходя мимо ее старого убежища, словно признавая его святость, участники шествия сохраняли религиозную тишину; от звука их шагов и колокольчика, в который Ева звонила, чтобы задавать ритм, она становилась только отчетливей. Дети не вели привычной болтовни. Вместо этого они выражали торжественность и серьезность. Их действия казались важными, потому что сами дети стали считать себя важными. Сомерстаун был их территорией, то, как они здесь выглядели, имело для них значение. Жители этих мест – их родные, их соседи – были одними из самых суровых в Европе, им всем было тяжело.
Замкнутые, они мужественно несли свое бремя, но все же, видя процессию детей с фонарями, многие из них отрывались от дел и чувствовали, что внутри них растет нежность, которая, если бы ее признали, могла бы довести их до слез.
Шествие пронесло эту тишину через толчею Юстон-роуд. Ева дождалась просвета в движении, а затем повела процессию вперед. Равномерно распределившись по всем четырем полосам, они остановились, перекрыв дорогу баррикадой из человеческих тел. Взрослые по обе стороны колонны качали фонарями и махали руками, показывая, что машинам придется остановиться. Водители сигналили и ругались из окон, но участники марша не двигались с места. Они ждали возвращения Дорис.
На углу Чалтон-стрит Дорис оторвалась от шествия и подбежала к телефонной будке у Сент-Панкрас. Ей нужно было сделать несколько звонков знакомым на телевидении, радиостанциях и газетах, а также некоторым владельцам галерей и художникам, которые уже получили по почте открытки с приглашением прийти на хэппенинг в «Лондон Карлтоне». «Ты получил наше приглашение? – собиралась спросить их. – Нет, это не шутка. Это реально, серьезно, вот-вот начнется. Мы хотим, чтобы ты там был, потому что хотим рассказать тебе о необходимости мира, о том, как покончить с сексуальным и физическим насилием, о жизни без тиранического правительства, о том, как не быть рабом денежной системы, о том, как найти другие способы организации нашей жизни. Мы хотим донести до тебя это послание».