Ева позвонила в колокольчик, и дети выстроились под знаменем. Она снова позвонила в колокольчик, и они повернулись друг к другу. Еще раз – и они образовали группы по три человека. Затем параллельные линии. Потом кресты. Потом восьмерки. Потом квадраты. Потом круги. Каждый ребенок – атом в процессах объединения и растворения, создания порядка и хаоса; взрывающиеся и собирающиеся в другом месте частицы света. Фотографы смешались с ними. Журналисты совали им под нос диктофоны и пытались заставить их говорить. Но, кроме выражения сосредоточенности и видимого удовольствия, которое они получали от этой непонятной строевой подготовки, детям передать было нечего.
Одна из камер пристала к Дорис, которая стояла в паре шагов перед группой и, похоже, хотела использовать ее как фон для интервью. Айрис была слишком далеко, чтобы расслышать, что она говорит. Другой оператор рыскал в поисках любого, кто хотел бы поговорить. Он нашел Альваро.
– Кто вы? – спросил его человек за камерой. – Что вы здесь делаете?
– Мы здесь, потому что Европа находится на пороге смерти, – сказал Альваро. – Европа умирает и даже не знает об этом.
– Умирает?
– Мы обожаем нашу культуру. Мы гордимся ее богатством. Но это богатство возмутительно, понимаете? Основано на резне и угнетении. Мы изобрели рабство только для того, чтобы казаться великими.
– А вы разве не ищете внимания?
– Нет, сэр. Послушайте, и вы узнаете, кто мы такие. Мы – дети Европы. Сыновья и дочери жестокой цивилизации. Никто не должен удивляться, что мы решили быть жестокими. Насилие – это ванна, в которую мы были рождены.
Оператор повернулся к Айрис:
– Это правда? Вы решили быть жестоким? Кому вы собираетесь причинить вред?
Айрис сверяла часы.
– Хороший вопрос, – сказала она, глядя вверх. – Если вы последуете за мной, я отвечу на него.
Она подала сигнал Трэю, а тот – Санни и Роло. Эти трое присоединились к Айрис и Киту на краю группы, и вместе они – отделившаяся клетка – направились в сторону Сесил-Корт, где находилась дверь на сцену театра. Оператор последовал за ними. – Куда вы идете?
– Просто держите камеру включенной, – сказала Айрис, – а рот закрытым.
Когда они свернули на дорожку, Айрис услышала, как Дорис зовет ее. Она остановилась и обернулась, но потом ей пришлось сделать шаг назад: в лицо ей устремились обе камеры, и их прожекторы ослепили ее.
Дорис расположилась перед Айрис, оставив достаточно места, чтобы камеры могли фиксировать ее движения.
– Я хочу тебе кое-что дать, – сказала она.
– Все рассчитано по времени, – сказала Айрис. – Мы не должны медлить.
Дорис расстегнула свой комбинезон и откуда-то достала предмет, завернутый в отрезок холста.
– Вытяни руки.
Айрис посмотрела на остальных, которые образовали что-то вроде полукруга по одну сторону от нее. Их лица то появлялись, то исчезали в тени в такт качавшимся на ветру фонарям на шестах. Мужчины нервно оглядывались по сторонам – на камеры, на дверь к сцене и обратно, ожидая, что на них в любой момент появятся и набросятся копы, хотя они и не нарушили еще никаких законов.
Видя их нетерпение, Айрис повиновалась Дорис и протянула раскрытые ладони. Дорис вложила в них предмет. Ощутив его форму и тяжесть, Айрис поняла, что это такое. Ей не нужна была Дорис, чтобы указательным и большим пальцами осторожно развернуть холст и продемонстрировать его.
В начале шестидесятых имя Дорис стало появляться в культурной прессе в числе свободной группы начинающих художников, которые в своих работах исследовали тело и экстремальное поведение как средство искусства. К середине десятилетия имя Дорис Ливер стало синонимом для жанра живого перформанса, который включал в себя такие действия, как мочеиспускание, плевки, порезы, кровотечение, избиение, порку, повешение, крики. В конце концов от, как назвал это один критик, «искусства испражняться на публике и прибивать себя к вещам» она отошла в пользу более аскетичной эстетики, но в рамках этого движения ее признавали лишь как маргиналку. Она была известна тем, что могла переносить сильные физические нагрузки и необычайно сильную боль.
Ее прорывом стал проект «Сахар поддерживает вашу энергию и снижает аппетит». Дело происходило летом шестьдесят пятого в галерее у стены в Западном Берлине. Она сидела за столом в центре комнаты, а ее ноги были помещены в заполненные мухами коробки из акрилового стекла. На кожу ее ног был нанесен мед, которым мухи послушно лакомились. Пока они съедали кожу ее ног, откусывая крошечные кусочки, она приглашала зрителей сесть на пустые стулья вокруг стола, выпить чаю и побеседовать с ней. Записи этих бесед, впоследствии выпущенные на виниле и кассете под названием «Сахар может дать силу воли, чтобы недоедать», показали, что обсуждали они самые разные темы: от философских до повседневных. Копии этих записей сейчас продаются на аукционах за сотни фунтов.