Намеченное время возвращения матери на сцену уже давно прошло. По пьесе она должна была вернуться, как только крестьяне выйдут за дверь. Оказавшись одна, она должна была осмотреть устроенный гуляками беспорядок и, понимая, что и сама может выглядеть не лучшим образом после свидания с отцовским камердинером, поправить одежду у зеркала. Именно тогда, когда ее мать припудривала лицо, Айрис должна была выйти на сцену, взяв на себя роль Яна, которого играл Эрик. Айрис выучила роль. Каждую реплику. Если бы ее мать не сделала того, что ожидалось от нее, Айрис не смогла бы сделать то, что ожидалось от нее – сыграть. Было ужасно так зависеть от матери; было ужасно хотеть играть и ужасно – полагаться в этом на действия матери.
Пока дети на сцене, словно пациенты миниатюрной психушки, продолжали свой безумный балет, за кулисами Айрис смотрела на мать. Та была зажата с трех сторон: задниками, Китом с Санни и Евой. Единственным выходом для нее было вернуться на сцену. Но ее руки были сложены, а подбородок гордо поднят: она не желала этого делать.
В разных частях зрительного зала стучали сиденья. Люди уходили.
– Хватит этих ужасов! – крикнула уходившая женщина.
Большинство, однако, терпели. Как и почти всякой публике, зрителям интереснее было наблюдать за актерами, чем за пьесой, поэтому они не слишком беспокоились о том, что «Фрёкен Юлию» испортили; увлекательнее им было видеть, как актеры попадают в беду, терпят неудачу, переживают поражение. Где-то далеко кто-то начал хлопать. Затем к нему присоединились другие, и аплодисменты перешли на балкон и зрительный зал, охватив весь театр: не овация, а издевательское хлопанье: хлоп-пауза-хлоп-пауза-хлоп-пауза-хлоп.
Ева закрыла уши руками и судорожно замотала головой. Айрис видела, как шевелятся ее губы: «Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись…» Их мать увидела свой шанс и попыталась обогнуть внешний край задника, чтобы незаметно для зрителей скрыться за кулисами перед сценой. Ева сразу же ощутила движение матери и пришла в себя. В порыве гнева она схватила мать за блузку сзади и боком толкнула ее на лампы.
Кислота обычно оставляла в памяти весьма немного пространства. Почти никогда образы, которые Айрис видела во время трипа, не имели отношения к ее собственному прошлому. Реальность менялась, но оставалась непоколебимой, не запятнанной тем, что было раньше. Теперь, будучи чистой, она смотрела с другой точки зрения: все было на своем месте, и вокруг было полно воспоминаний. В мире материализовался необыкновенный образ ее матери – бросившейся головой вперед на сцену и теперь падающей на руки и колени, – но вместе с этим образом, поверх него, в нем играли воспоминания – самые обычные воспоминания, какие могут возникнуть в обычный день. Мать учит ее петь за пианино. Мать проверяет ее домашнее задание. Мать провожает ее на поезде в интернат. Мать сопровождает ее в поезде обратно. Эти воспоминания заставили Айрис почувствовать ужасающее бремя материнской критики. «Перестань уходить в себя. Не падай духом. Приведи себя в порядок. Прояви сострадание. Будь хорошей. Заведи друзей. Больше читай. Анализируй. Говори громче. Пой выше. Выбирай лучше. Какую ты хочешь? Нет, не эту. Ты с ума сошла? Ты хочешь быть как все?» И в то же мгновение эти воспоминания заставили ее действовать: выйти из-за кулис и встать на доски.
Ее мать на четвереньках ползла к краю сцены, похоже, намереваясь спуститься в зрительный зал.
– Помогите! – кричала она. – Помогите! Вызовите полицию. Кто-нибудь, пожалуйста. Я не знаю, кто эти люди. Я не знаю, чего они хотят. Я не имею к этому никакого отношения.
Айрис выстрелила из пистолета во второй раз. Как и раньше, она направила его вверх; не ища цели, просто нажала на спусковой крючок. Пуля попала в театральный фонарь. Стекло, кусочки металла и пластика посыпались на спину ребенка, лежавшего лицом вниз на сцене. Освещение на части сцены стало тусклое. Оператор выбежал из-за кулис и направил камеру вверх, чтобы зафиксировать повреждения. Зрители перестали хлопать. На смену им пришли крики паники, хныканье, громкий треск и стоны, когда люди прыгали за сиденья, лезли через них или под ними, пытаясь выбраться.
Ее мать, свесив ноги с края сцены, чтобы спрыгнуть, повернулась. Она увидела – Айрис с удовольствием изобразила перед ней эту сцену, – как ее дочь подносит пистолет к своему виску. Прижимает дуло к коже достаточно сильно, чтобы оставить отпечаток.
Ее мать увидела это – и замерла.
Увидев, что она замерла, Айрис улыбнулась, убрала пистолет от головы и направила его на зеленый знак выхода над центральными дверями.
Из толпы раздались недовольные крики, но затем она подавилась собственным дыханием.
Пистолетом Айрис прочертила в воздухе линию – мертвенно-медленно, с той скоростью, с какой тратят все силы, чтобы сдержать, – пока в прицеле не оказался лоб ее матери, ее третий глаз.
В твердом сопротивлении матери образовалась трещина; она моргнула.
Айрис провела пальцем по спусковому крючку.
«Играй, женщина».
Челюсть ее матери разжалась, губы разошлись.