Она указала за кулисы на Еву. Этот жест заставил Еву подпрыгнуть.
– Вы не думаете, что у нее тоже есть чувства?
– О милосердый боже, – сказала Алисса, – возьми мою жалкую жизнь! Возьми меня из этой грязи, в которую я погружаюсь! Спаси меня! Спаси меня!
– Сказать по правде, мне вас жаль! – сказала Айрис.
Айрис внезапно бросилась через сцену. Потянулась вниз и схватила нить жемчуга на шее матери.
– Прислуга должна вставать, когда я говорю!
Айрис потянула за жемчужины, как бы желая поднять мать на ноги.
Та сопротивлялась, замерев и позволив вытянуть ей шею и откидывать голову назад.
В этот момент на сцену выскочил мужчина из зала:
– Прекратите! Если никто другой не собирается положить этому конец, это сделаю я!
Айрис подняла пистолет и направила его на мужчину, вызвав крики в зрительном зале. Она сделала это, не отпуская ожерелья матери, так что теперь были вытянуты обе ее руки: с одной стороны мать, с другой – пистолет и его цель. За кулисами бешено работала вспышка фотоаппарата.
– Можете опустить его, – сказал мужчина. – Я вас не боюсь. Оттого, что Айрис тянула мать за шею, у той набухли вены, кожа стала синюшной, и она едва могла повернуть голову.
– Все в порядке, сэр, – сказала она, впервые оторвавшись от сценария. – Возвращайтесь на свое место, все хорошо.
Второй зритель, пытавшийся уйти из театра, закричал из прохода:
– Они заперли двери, но сохраняйте спокойствие, скоро будет полиция.
Третий:
– Спускайтесь оттуда, мистер, не надо строить из себя героя. Позвольте властям разобраться с этим.
Мужчина на сцене колебался, пока Алисса не сказала ему:
– Вы джентльмен, и я вам благодарна. Но я солгала, когда сказала, что не знаю, кто эти люди. Это моя дочь. Я не знаю, почему она это делает, но я знаю, что, если я буду делать все, как она говорит, она никому не причинит вреда. Пожалуйста, сядьте.
Как только мужчина покинул сцену, Айрис резко дернула руку, порвав ожерелье. Освободившись, ее мать отпрянула назад. Ее рука метнулась к горлу и стала его массировать. Жемчужины, принадлежавшие самой Алиссе, градом посыпались на столешницу, а затем – на пол.
Сидевший неподалеку Глен произнес:
– Ого, чел, великолепные штуки!
И начал бегать за жемчужинами, которые, подпрыгивая, раскатывались в разные стороны.
– Лакейская любовница, потаскуха, – сказала Айрис, возвращаясь к фрёкен Юлии. – Недостает еще, чтобы вы стали упрекать меня в грубости! Вести себя так низко, как вы сегодня вечером, не решился бы никто из нас.
– Это правда, – ответила мать, – бей меня, топчи в грязь; я не заслужила ничего лучшего.
– Меня огорчает, что вы пали так низко, что стали гораздо хуже вашей кухарки; мне больно видеть, как осенние цветы побиты дождем и втоптаны в грязь!
– Вы говорите так, точно вы стояли выше меня?
– Так оно и есть.
Айрис указала на коматозных детей, на хихикающего Глена и на широко раскрывшего глаза Эгги.
– Мы выше.
Теперь Айрис отклонилась от сценария, но мать это не смутило. Она отталкивалась от того, на чем останавливалась Айрис. Она реагировала на импровизированные реплики Айрис с той же спонтанностью, с какой отвечала на отрепетированный текст. Сама она от сценария не отходила.
– Но вы вор, – сказала она, – а я никогда не была воровкой.
– Я не вор, – сказала Айрис. – Мы не воры. Нам не нужны ничьи деньги. Мы просто хотим справедливости. Мы хотим, чтобы вы признали свои ошибки и были за них наказаны. Это вопрос справедливости.
– Вы в этом уверены?
– Да. Вы стары, мы молоды. Ваше время вышло. Можете сдаться.
– Таким путем вы ничего не достигнете!
– Чем же тогда?
– Чем? Чем? Я не знаю. Совершенно не знаю.
– Потому что вы нас ненавидите.
– Вы отвратительны мне, как крыса, но я не могу бежать от вас.
– Тогда бегите с нами.
– Бежать с вами? О боже. Я устала. Я так устала.
Их мать села, подогнув ноги. Она придвинула к себе стул, чтобы использовать его в качестве уступа, на который можно опереться телом. Скрестив руки на сиденье стула, она положила лоб на руки.
Айрис пристально смотрела на нее сверху вниз своими глазами-бусинками. Она словно рассматривала раненого зайца, красота которого ничего не значила – только боль, ибо она принесет награду.
– А я? – спросила Айрис. – Меня ты ненавидишь?
– Я хотела бы пристрелить вас, как животное, – сказала мать, подняв лицо к зрительному залу.
– Но вам не из чего стрелять, – сказала Айрис, потрясая пистолетом у нее перед лицом. – Что вы собираетесь делать?
На этих словах их мать сломалась. Она толкнула стул, и он с грохотом упал на спинку. Грубое обращение с реквизитом и мебелью она считала поведением дилетанта – оно говорило об отсутствии деликатности и сдержанности. Алисса отошла от сценария.
– Это фашистская сцена. Вы понимаете, что стали фашистами?
Айрис издала жестокий смешок: