– Послушай себя. У тебя было свое время, а теперь ты думаешь, что ни у кого другого своего быть не должно. Ты проиграла.
– Это и есть ваша революция? Если да, то она едва ли стоит своего названия. Она продлится один день и умрет назавтра.
– Может быть. Но сегодня наш день. Будет правильно, если мы его проживем. Если мы сможем добиться равенства хотя бы на один день, то докажем, что оно возможно.
– Ты скоро устанешь от своих так называемых равных, дитя, и от этого безумия. Талантливые люди всегда восстают против равенства. Побеждает тот, кто приходит первым и устанавливает порядок.
– Тебе не удалось стать великой, поэтому все, чего ты теперь хочешь, – это порядок, порядок, порядок. Ты думаешь, что в этом мире нет места для величия. Для ошеломляющих поступков. Для достижения мечты.
– Мечты? Ну и как, мы сейчас находимся в мечте? Какой ошеломляющий поступок ты хочешь здесь совершить? Чтобы мы замучили друг друга до смерти, да?
– Тебя пугает насилие?
– Нет, даже отдаленно.
Айрис ткнула пальцем в плечо Алиссы с силой, достаточной для того, чтобы повалить ее. Мать не позволила себе снова упасть набок, поставив на пол правую руку. Левой она отбросила палец Айрис. Действие и ответ, удар и парирование – они репетировали этот ритуал годами, но впервые исполнили его только сейчас.
– Зачем ты это делаешь? – спросила мать. – Чего ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты попросила прощения.
– Я?
– Ты.
– …
– Всего одно слово: «прости». Мы бы приняли его.
– А потом?
– А потом ты умрешь.
– Если ты хочешь, чтобы я умерла сейчас, я готова. Посмотри, что ты со мной сделала. На глазах у этих людей, которых я люблю. Что мне терять?
– Нет, не сейчас.
– А когда? Сколько это должно продолжаться?
Алисса встала на четвереньки, затем медленно поднялась на ноги: сперва одна нога, затем другая. Она поправила юбку, чтобы та опустилась ниже колена.
Айрис наблюдала за ней, сузив глаза:
– Не забывай, какую роль ты исполняешь.
Мать отряхнула блузку.
– Для начала ты могла бы по-доброму со мной говорить, – сказала она. – Обращаться со мной как с человеком.
– Сперва сама веди себя так, – ответила Айрис. – Ты нас унизила. Ты назвала нас крысами. В жопу тебя. У тебя вся душа кривая, грязная и уродливая.
Мать поправила воротник:
– Хорошо. Тогда помоги мне. Скажи мне, что делать.
– Есть только один ответ, – сказала Айрис, – ты должна уйти. Немедленно. Далеко-далеко.
– С тобой?
– Нет. Ты не одна из нас. Ты должна уйти одна.
– Я уйду, только если ты уйдешь со мной. Мы одно целое. Мы семья.
– Семья? Хватит притворяться, что мы одинаковые.
– В конце концов так и есть.
– Ты с ума сошла, женщина?
– Может, и так.
Айрис показала пистолетом на кулисы:
– Теперь это наш дом, а не твой. Ты должна уйти.
– Я не могу уйти. Я не могу остаться. Помоги мне. Прикажи мне. Заставь меня что-нибудь сделать. Я не могу думать, я не
могу действовать.
– Теперь ты видишь, какое ты чудовище.
– Да, хорошо.
Айрис повернула пистолет рукояткой от себя, а затем протянула его матери:
Будучи сторонним наблюдателем, Ева тем не менее чувствовала себя вовлеченной в спектакль. Она тоже играла роль карателя и получала удовольствие от страданий матери. Ее возвращение за кулисы было подобно примирению. В глазах матери стояли слезы.
– Ты плачешь, мама, – сказала Ева.
– Просто плачу, – ответила мать.
Ничто не мешало Алиссе уйти за сцену. Никто больше не преграждал ей путь. Санни сидел на полу и гладил всех, кто к нему подходил. Кит следил, чтобы дети не поранились о реквизит или острые углы. Путь был свободен. Она могла просто уйти. Вместо этого она осталась и вручила пистолет Еве: рукоятка легла в правую руку, дуло и ствол – на раскрытую ладонь левой. Наполовину подношение, наполовину экспозиция.
Еве такое поведение показалось любопытным. Они что – отрепетировали это? Должна ли она сделать что-то конкретное? Ева не знала, что и думать. В том состоянии рассудка, в котором она находилась, видны одновременно абсурдность и простота вещей, их ужас и ничтожность.