За стеклом оставался город – все еще слишком осязаемый. Отданный на откуп жаре, мухам, от которых невозможно отмахнуться, и жажде, которую невозможно утолить. Температура повышалась постепенно, на протяжении нескольких дней, свет становился ярче, а ветер теплее, как и обещали прогнозы, но перемена, которая теперь ощущалась в полной мере, застала Еву врасплох. Жизнь в Маунтфилде была построена на рутине, датах и расписании, но все шло так быстро – каждый день она проходила тысячу миль, жизнь неслась, словно ураган, – что медленный мир зимы, за которой следовала весна, а за ней – лето, был забыт. И все же сейчас, на Юстон-роуд, в машине отца Дорис, в ее сознание вернулась реальная скорость вещей. Лето, небо, кирпич и камень не собирались для нее меняться, и ее жизнь не станет жизнью другого человека только оттого, что она сама этого захочет. Время тоже не остановится и не даст ей находиться в двух местах одновременно: и здесь, и где угодно, только не здесь.
Когда им наконец уступили дорогу, они на полном ходу свернули на Мидленд-роуд, распугав банду мальчишек, которые выстроились вдоль улицы, чтобы подразнить их:
– О, миссис! Давай сюда! Сбей нас своим феном!
Выбравшись на свободную дорогу, Дорис нажала на педаль газа, и они пронеслись через длинные тени вокзала, под мостом, мимо угольного склада и углубились в террасную застройку Сомерстауна, где вскоре заблудились.
Дорис замедлила ход и прищурилась.
– Прости, – сказала она. – Я не могу найти дорогу.
Она спросила, как ей проехать, у группы ребят, которые слонялись по переулку. Посмеявшись и посвистев, они впятером сопроводили машину, бегая рядом с ней и стуча по крыше, когда нужно было повернуть. Ева опустила голову в воротник рубашки и закрыла лицо рукой.
Строительные леса покрывали две трети фасада «Восточного ветра». Мужчины в касках и комбинезонах двигались среди металлических столбов, а больше всего их было на первом уровне, где к металлической раме прикручивали длинные панели из красного пластика, чтобы сделать навес над главным входом. Дом словно превратился в строительную площадку.
Дорис притормозила, открыла крышу машины и встала на ноги.
– Эй! – закричала она. – Саймон! Ты наверху?
– Господи боже, – прошептала про себя Ева.
Молодые люди со двора, их кортеж, стояли вокруг и смотрели, надеясь понять, в чем дело. Дорис их не прогнала, а Ева побоялась бы это сделать.
– Саймон! Да, привет!
Дрели стихли. Рабочие повернулись посмотреть на них. Саймон поднялся с колен и подошел к краю деревянного настила. Для Евы он был узнаваем по тем чертам, которые отличали его от ее отца. Нос, который скорее расходился по сторонам, нежели указывал вперед. Подбородок не впалый, а с ямочкой. На месте мясистых мешочков – печальные впадины, сбегающие по его щекам. Он был одет в джинсы и жилетку, в которых невозможно представить отца, у него было мощное, крепкое тело, которое, казалось, было одновременно и слабее, и сильнее из-за военных ранений: левая рука ампутирована по локоть, на шее и плечах – замысловатая паутина шрамов.
– Дорис? – ответил он. – А, посмотрите, кто это! Ева вернулась!
В отличие от ее отца, Саймон сохранил йоркширский акцент, с которым, по мнению Евы, он немного переигрывал.
Он помахал культей:
– Уже на каникулы, да?
Она подняла руку, а потом быстро ее спрятала:
– Да, дядя Сай, привет.
– Саймон, – сказала Дорис, – будь добр, откроешь дверь склада?
– Хорошо, – ответил он, – но…
В воздухе он очертил круг, указывая на мальчишек с Кингс-Кросс.
– …кто твои друзья?
– Эти джентльмены показали нам дорогу.
Сверлом дрели он немного сдвинул шлем назад.
– Да? Что ж, джентльменам придется подождать на улице.
Он вручил дрель одному из рабочих и тихо отдал несколько приказов. Спустился по лестнице, перешагивая две ступеньки за раз и держась за внешние перила, чтобы сохранить равновесие. Оказавшись на земле, он снял каску. Вверх взметнулся хохолок каштановых кудрей, которые он быстрыми круговыми движениями взъерошил ладонью.
– Вот и все, ребята, – сказал он, приближаясь к компании с Кингс-Кросс. – Шоу окончено.
Подходя к ним, он тяжело припадал на одну ногу, словно его тело уже не составляло единое целое с его волей.
– Я провожу их отсюда.
– Спасибо, ребята, – сказала Дорис. – Вы чертовски помогли.
Подростки попятились, но не отступили. Став случайными свидетелями непонятной сцены, они все же оказались в нее втянуты, а потому чувствовали, что обязаны накапливать впечатления, чтобы не возвращаться к ним в будущем.
Кивнув, Саймон велел Дорис следовать за ним. Она на первой передаче выехала на дорожку между зданием фабрики и пустырем. Леса над головой создавали впечатление туннеля. Дорис включила фары. Идущий впереди Саймон будто сам излучал свет; его странные очертания казались точными и четкими и были совсем рядом. Ева не любила, когда ее отец жалел Саймона, она считала, что испытывать это чувство к брату ужасно, но сейчас она и сама ощущала жалость. Она заставила себя почувствовать что-то другое. В итоге ее стало обуревать отвращение.