Сестры Мао полностью

Она сошла с поезда и потащила по ступенькам свой чемодан: тук-тук-тук. Поставила чемодан и оглядела платформу. Толпа вокруг нее зашевелилась и начала двигаться: сначала как отдельные маленькие части, потом – как единое целое. Она стояла на месте и смотрела на поток людей – девушки из Маунтфилда выделялись своими ярко-синими пиджаками, – они приближались к ней и проходили мимо. Она физически ощущала их безразличие: как холодная вода стекает по коже.

В ужасе перед неизбежным она прошла долгий путь до турникетов. В зале ожидания она не могла найти свою семью: ни родителей, ни дядю Саймона, ни Макса – никого. Она ходила кругами, оглядываясь по сторонам; ее чемодан скреб о землю. Ей не приходило в голову читать таблички с крупно выведенными именами, которые держали таксисты и шоферы: эти таблички предназначались не для нее – она была девушкой из Маунтфилда, но не такой девушкой из Маунтфилда, поэтому они были для нее невидимы. И только когда кто-то тронул ее за плечо:

– Ты же Ева, да?

Она прочитала буквы Е-В-А-Т-У-Р-Л-О-У, написанные черным на коричневой картонке, и женщину, на самом деле девушку, которая махала табличкой вверх-вниз, чтобы привлечь ее внимание.

– Я подумала, что это можешь быть ты, ты выглядишь в точности, как твоя мама, ты это знаешь? Я Дорис, ассистентка твоего папы в театре.

Ева закрыла глаза и отвернулась, чтобы скрыть то, что, должно быть, отражалось на ее лице. Она повернулась и поняла, что заметила Дорис раньше, когда та поднималась на платформу; она притягивала взгляд Евы, и теперь, когда они стояли близко, Ева увидела, что Дорис красива. Издалека она не казалась такой, оттуда ее блеск был окутан туманом, и Ева подумала, как несправедливо, что светлые волосы предпочитают темным, это заставляет нас тянуться к скучной вещи, которую называют красотой, и мешает разглядеть нечто более яркое, что скрывается глубоко внутри. У Дорис были угольно-черные волосы и челка чуть выше бровей. Глаза были подведены темными линиями, из-за чего казалось, что она не выспалась. У нее был выдающийся нос с едва заметной горбинкой. На ней не было никаких украшений, но она была накрашена, причем слишком сильно, что было зря – она в этом не нуждалась. Возможно, она не понимала, как выглядит; возможно, она отказывалась в это верить. Ева подумала, что ей, вероятно, не хватало в жизни женщины, которая могла бы дать совет.

– Твои мама и папа просили извиниться перед тобой, что не смогли приехать сами. У них сегодня весь день репетиция.

Она говорила на кокни [15], и один из ее передних зубов выдавался так сильно, что свистящие звуки получались с придыханием. Это впечатлило Еву, но также вызвало приступ негодования и ненависти.

– Не бери это на свой счет, ладно? Они просто не смогли выбраться.

Несмотря на напор чувств, Ева смогла, как обычно, пожать плечами, показывая: «Мне все равно, кто меня заберет. С таким же удовольствием я проделала бы обратный путь сама».

– Как мы отсюда поедем? – спросила она. – На такси? На автобусе я не поеду.

Дорис подняла чемодан и сделала вид, будто он очень тяжелый.

– Не переживай. Я за рулем. Сюда.

Дорис вывела Еву с вокзала. Та шла на шаг позади и наблюдала за движениями ягодиц Дорис под легкой летней юбкой и едва заметными сокращениями мышц на голых икрах. На протяжении многих лет Ева видела отца в компании разных девушек. Она помнила, как он выходил с ними из такси, проходил через комнаты или двери, держа руку на локте девушки, поднося свои губы к ее уху. На вечеринках и в пабах, в фойе и гардеробных он случайно касался девушек ногами, волосами, рукавом и даже коленями. Это вызывало у них ответную реакцию – смех, румянец, нежные шпильки, «веди себя прилично!» – он делал вид, что ничего не замечает. С раннего возраста Ева без всяких объяснений знала, что они были любовницами ее отца. Инстинктивно она знала, что ее долг – ненавидеть их. Но это была абстрактная ненависть, которую она не могла осознать, потому что ее никогда не знакомили с девушками, она не знала, откуда они взялись и кто они такие, они были призраками, размытыми и невесомыми, и исчезали из поля зрения так же быстро, как и появлялись; всегда, когда они исчезали, она надеялась, что они не вернутся, и они никогда не возвращались. Но теперь перед ней было лицо, которое она ненавидела, и это лицо было прекрасно, а голос был прост, силен и естественен, и, казалось, он говорил: «Твой папа дал мне работу, так что я останусь здесь на некоторое время, нравится тебе это или нет». Она почувствовала прилив болезненных эмоций, которые, должно быть, были похожи на ненависть, отлитую в бетоне: более сложную, чем можно было предположить, и более всепоглощающую.

Они вышли на Лоуэр-Белгрэйв-стрит, где у тротуара стоял крошечный по сравнению с другими машинами оранжевый «Мессершмитт» [16].

– Это он? – спросила Ева.

– Не «Ягуар», – ответила Дорис, – но экономит бензин.

– Нет, не-а.

– Какая разница, если он ездит?

– Есть разница. Я в это не сяду.

Дорис откинула дверь и жестом пригласила ее залезть внутрь.