Они вышли во двор, ограниченный стенами фабрики, пустырем и задворками двух террасных домов. Саймон провел ее мимо кучи мусорных контейнеров и ящиков к широким металлическим ставням, которые он грубо, но удивительно ловко отпер и потянул вверх. Войдя внутрь, он включил свет, поманив Дорис за собой.
– Полегче! Здесь ценные вещи.
Внутри валялось еще больше ящиков, а с ними – различные картонные коробки, жестяные сундуки и пустые вешалки для костюмов. На стены опирались куски декораций, обрезки пластика и доски. Со стальных труб свисали фонари, они не работали. – Располагайся здесь, – сказал Саймон, указав на место между фальш-камином и старым диваном.
Места для машины здесь хватало, но открыть крышу полностью не получалось, Саймону пришлось держать ее, пока Дорис протискивалась через узкую щель.
Саймон взял чемодан Евы.
– Давай я понесу.
Они прошли за ним через низкую дверь, затем – по темному коридору, вверх по лестнице и, наконец, в большую комнату с высоким потолком, голыми кирпичными стенами и мезонином. Дорис взбежала по ступенькам наверх и скрылась за третьей из пяти дверей. Саймон провел Еву к новому бару, сооруженному вдоль задней стены. Смахнул пыль с единственного табурета.
– Садись и ничего не трогай.
Ева смотрела, как он поднимается по лестнице и идет к той же двери. Когда дверь открылась, оттуда донеслись голоса, когда она закрылась, звуки стали приглушенными.
Через считаные секунды Саймон вернулся.
– Я сказал им, что ты тут, – сказал он. – Удачи. Встретимся позже, ладно? В школе все хорошо?
Она кивнула.
– Рад слышать.
Он вышел через ту же дверь, через которую они вошли.
Она осталась одна. Тишину нарушал только звук дрелей снаружи. Ева ожидала, что здесь будет много людей, что актеры заполнят все пространство и будут раздражать, но вместо этого оказалась одна в огромной пустой комнате – холодной и сырой, несмотря на июльскую жару, – и
– Ева?
Мать опиралась на перила лестницы и смотрела на нее.
– Ты нормально добралась до дома?
После стольких громких мыслей в таком тихом месте голос матери показался ей нереальным. Острое лезвие звука в воздухе. Никакого эха. Ничего лишнего. Актриса.
– Мама?
Мать поманила ее рукой.
– Поднимайся, дорогая.
Пока она поднималась по ступеням, кровь медленно отливала вниз; с каждым шагом голова становилась легче, а ноги – тяжелее. Когда она оказалась наверху, мать сказала:
– Сюда.
И исчезла за дверью, оставив ее полуоткрытой.
Ева постучала ледяными влажными руками.
– Ой, ну, входи уже, Ева, бога ради!
Она бесшумно вошла в студию для репетиций, представлявшую собой большую прямоугольную комнату, одна стена которой почти полностью была занята окнами. Из-за солнечного света поначалу разобрать ничего не получалось. Привыкнув, она увидела на полу временные метки, нанесенные желтой лентой. Судя по блеску и витавшему в воздухе запаху лака, доски были покрыты недавно. Вдоль стен были расставлены стулья; на стене висела большая доска с различными заметками и набросками. В одном углу стояла вешалка с одеждой и ящик с реквизитом, в другом – стол с закусками. Справа находился стол режиссера, на котором стояли несколько пепельниц, часы, башенка из монет, лежали блокноты и ручки. За столом сидели ее отец, Дорис и Макс. Напротив, у стены с окном, стояло пианино, перед которым на низком табурете сидела ее сестра Айрис. Мать стояла на одной ноге рядом с Айрис: одной рукой она держалась за угол верхней деки пианино, а другой вытягивала левую ногу.
В центре комнаты на стуле стоял актер в маске. На полу перед ним, преклонив колени, стоял взрослый мужчина, одетый в яркое шелковое платье поверх обычной одежды и пару туфель, натянутых на носки. Актер в маске декламировал какое-то стихотворение, а в его мольбе слышалось что-то вроде плача. Остальные участники спектакля, двенадцать или тринадцать человек – женщины были одеты в легкие платья и блузки с короткими рукавами, у мужчин были закатанные брюки, платки на головах и овалы пота под мышками, – стояли вокруг в различных наблюдающих позах; некоторые из них подняли маски с лица на голову. Когда Ева вошла, актеры сделали все возможное, чтобы не обращать на нее внимания, но она уже нарушила атмосферу. Еще секунда – и актеры вышли из ролей. Раздался всеобщий стон.
Она слишком весело сказала:
– Привет!
Все повернулись, чтобы ее встретить, – на этот раз уже как надо. И что же они увидели? По сравнению с ними, даже после путешествия по жаре она была опрятной, выглаженной, хорошо уложенной. Ее жакет был застегнут на все пуговицы, галстук – аккуратно повязан. Гольфы были до колен и без складок. На туфлях почти не было следов или потертостей. Единственный непорядок, замеченный Евой в отражении в окне машины, – небольшие завитки растрепанных волос, которые образовывали изящную светлую корону вокруг ее головы.
– Ты здесь! – сказал ее отец.
Намеренно не торопясь, он засунул ручку в раскрытый сценарий и уронил его – шлеп! – на пол рядом с собой. Встал, зевнул, потянулся, провел рукой по брюкам, чтобы разгладить их. Проделав все это, он сказал:
– Это моя старшая дочь Ева.