Но – она не могла этого не заметить – его взгляды выдавали более глубокое убеждение. Оно заключалось в том, что Европа после войны стала страной блаженных. Другими словами, если европейцы несчастливы, то только потому, что они еще не осознали своего счастья. Отсутствие конфликтов, уровень комфорта, возможность выбора и степень социальной защищенности, недоступные для всех, кроме самых богатых, в предыдущие эпохи, – Макс втайне верил, что пока такое положение будет сохраняться, крупные социальные потрясения в Европе на повестке дня стоять не будут. За массовыми демонстрациями, какими бы впечатляющими они ни были, не последует революция. – Макс, почему ты никогда не работал с «Уэрхаузом», как работал с Дорис?
– «Уэрхаузу» я не нужен, – сказал Макс. – Вы отлично справляетесь сами.
– Значит, Дорис ты нужен?
В качестве помощника Дорис Макс большую часть времени проводил, рыская по Европе в поисках мест – галерей, площадей, поездов, общественных туалетов, в которых она могла бы устраивать свои перформансы.
– Дорис не нужен никто. Так вышло, что мы в художественном плане видим друг друга и хорошо работаем вместе. Просто так получилось.
– Но почему всякий раз, когда мы просили Дорис поработать с нами, она отказывалась?
– Не могу сказать тебе. Она сама принимает решения.
– Я уверена, что, если бы ты сказал ей, что работать с нами – хорошая идея, она бы согласилась.
Чтобы согреться, Макс закрутил шарф крест-накрест на груди и накрыл его отворотами своей куртки. Он положил руку на талию Сайрила и попытался притянуть его к себе. Покраснев, Сайрил оттолкнул его. Макс засунул отвергнутую руку в карман. – Честно говоря, Ева, ты преувеличиваешь мое влияние на Дорис. У нее есть своя голова. Она художница, а я просто ее… как бы ты меня назвала?
– Ментор?
– Так далеко я бы не заходил. Скорее я ее помощник.
– Но она тебя слушает.
– Не во всем. Она отвергает столько же, сколько и принимает.
– Ты думаешь, это хорошая идея – коллаборация?
Макс наблюдал за Альваро, который стоял спиной к перилам и фотографировал происходящее.
– Надеюсь, твой бойфренд присмотрит за моей камерой.
Она ткнула Макса в ребра:
– Ты не ответил на мой вопрос.
Он обнял ее. Поцеловал в макушку.
– Дорогая Ева. Ты такая милая.
– Макс!
– «Уэрхауз» и Дорис делают разные вещи. Группы – не тема Дорис, да, признаюсь, и не моя тоже.
– Очень жаль. И немного несправедливо, если тебе интересно мое мнение.
– Ничего несправедливого здесь нет. Если что-то не происходит, значит, этому не суждено случиться. Ты не можешь заставлять людей быть в твоей банде. Я думал, ты ненавидишь Дорис.
Ева смотрела, как Альваро переводит объектив на других членов «Уэрхауза». Они отвернулись, чтобы не попасть в кадр.
– Я уже не ребенок. Дни, когда я ненавидела Дорис, давно прошли.
Макс искренне улыбнулся ей.
– Рад слышать это, Ева. Театр твоих родителей, те дни, это был бардак, безусловно. Наверное, вам было нелегко. Часть ответственности за произошедшее должна принять Дорис. И, честно говоря, я думаю, что она ее приняла. Но помни, что Дорис тогда тоже была молода. На самом деле ребенок, как ты и твоя сестра. Если ты можешь научиться воспринимать Дорис не только как…
– Шлюху-кокни?
– Именно. Если ты сможешь это преодолеть и посмотреть на нее как на современницу, одну из своих ровесниц, то увидишь, какой прекрасный это человек. И как она талантлива.
– Я пыталась установить с ней контакт. Много раз.
– Через отца? Полагаю, он запретил ей приближаться к тебе.
– Она не отвечает на мои звонки. Когда я приезжаю увидеться с папой, она уходит из дома или идет в другую комнату. – Я поговорю с Полом. Наверное, это из-за него. Если бы Дорис была предоставлена сама себе, я сомневаюсь, что у нее возникли бы сомнения по поводу встречи с тобой.
Впервые Ева встретилась с Дорис в пятьдесят шестом. На вокзале Виктория субботним утром в конце июля, в день ее возвращения из интерната на летние каникулы. Ей не хотелось возвращаться домой, если только здоровый человек мог назвать домом то место, куда она возвращалась. Она успела получить от матери письма, в которых та рассказала, чего ожидать. Фабрика в Сомерстауне. Пансион для пьяниц. Ее семья и ансамбль актеров живут вместе под одной протекающей крышей. Они называют это театром «Восточный ветер». Она уничтожила письма и не посмела рассказать об этом никому из своих подруг, даже чтобы доказать им, насколько сумасшедшей была ее семья –