Анита нашла для Олли «альтернативный» стационар под названием «Мастерская Роксбери», или коротко – Рокс. Лечебница располагалась в бывшем поместье, с верандами и дорожками для прогулок, недалеко от Бостона. Пациенты жили на верхнем этаже в бывших комнатах для прислуги. Последующие десять лет, благодаря хлопотам Аниты и финансовой поддержке отца, Олли время от времени отправлялась в Рокс, как люди едут на курорт или просто выезжают отдохнуть на море. Пациентов называли гражданами, и они находились там под подпиской о невыезде. Лечение считалось добровольным, лекарства – необязательными. Философия Роксбери гласила, что любое лечение бесполезно, если осуществляется против воли человека. Рокс был полной противоположностью Этому Учреждению: никаких правил, никаких ограничений.
Перед перелетом из Балтимора в Бостон папа повел Олли по магазинам. Он купил ей два спортивных костюма от «Адидас», новые кроссовки «Найк», ботинки «Фрай» и плеер. В магазине
– Все пакеты с покупками остались на месте, так что я был уверен, что она вернется, – с недоумением рассказывал отец. Он осмотрел другие кинозалы в комплексе, поговорил с администрацией, еще раз прошел по тем магазинам, где они делали покупки.
Десять дней спустя Аните позвонили из платежной системы
Потом папа признался, что это был уже не первый раз, когда он спасал Оливию. Она звонила ему из Далласа, когда сожитель выгнал ее из дома. Отец вносил за нее залог, когда ее поймали в Сиэтле на краже из кассы в «Старбаксе».
– Почему ты мне ничего не рассказывал? Мы же давали друг другу обещание!
– Тебе надо учиться. Мы решили, что не стоит тебя отвлекать.
–
– Мы с Анитой.
– Она-то какое отношение к этому имеет? – воскликнула я.
– Зайка, не все так просто.
– Я имею право знать о своей сестре! А мама знает?
– В той мере, в какой это ее касается.
– Поверить не могу.
По словам папы – он говорил это с болью – Оливия жила в основном за счет мужчин, порой женатых, иногда нет. Их привлекала ее ослепительная красота, они влюблялись в нее и оставались с ней – ненадолго, до первого или второго скандала. Тому, кто искал развлечений, опасностей или помутнения рассудка, кто хотел разрушить свой брак, свою карьеру или жизнь, Олли могла помочь. Было нечто похожее на закономерность или даже алгоритм: рано или поздно Олли что-нибудь украдет, сломает, устроит скандал, окажется на улице, влипнет в новую историю…
Через три года я получила степень бакалавра, меня взяли в Институт Цукермана в кампусе Колумбийского университета, где я часами ассистировала ученым и ухаживала за лабораторными животными. Институт специализировался на исследованиях влияния состояния мозга на психику и поведение. Я могла ставить и свои эксперименты. Очень много исследований было посвящено реакции «агрессия или бегство», но меня больше интересовала менее распространенная, известная под названием «замирание», или «реактивная неподвижность».
В течение последующих двух лет я провела эксперименты на большем количестве мышей, чем все аспиранты и доктора, вместе взятые. Я стала местным Гиммлером: самой увлеченной, решительной и целеустремленной сотрудницей. Мама твердила, что мне пора как-то устроить свою жизнь. А я считала, что научная работа – это и есть моя жизнь, и гордилась ей. Исследования требовали терпения и усердия – тех самых качеств, которые я развивала в себе с детства.
Всю западную стену нашей лаборатории занимали окна, из которых открывался вид на реку Гудзон и Нью-Джерси. Иногда ученые и ассистенты собирались там полюбоваться красивыми закатами и залитыми золотистым светом скалистыми утесами. Иногда оттуда доносился хлопок откупориваемой бутылки вина или шипение открываемой банки пива. Однажды вечером, когда коллеги любовались особенно красивым закатом, один из сотрудников подошел ко мне и сказал:
– Шред, попробуй выкроить время, чтобы понюхать розы.
Я молча продолжала препарировать мышь.
– Ладно, как хочешь, – и он ушел.
