Я переехала в мамину квартиру, чтобы быть к ней поближе. Каждое утро, когда я приезжала в хоспис, у мамы был наготове список поручений – от проверки уровня масла в ее машине до передачи ее одежды в благотворительный фонд. («И не забудь взять квитанцию! За это полагается налоговый вычет!») Когда-то красивый мамин почерк превратился в неразборчивые каракули. Ее наказы я выполняла так старательно, как будто это могло сохранить ей жизнь. По вечерам, перед моим отъездом, она спрашивала об Олли. Я спросила о сестре у папы, но тот уже давно не получал от нее вестей. Нас выручил Хант; он разыскал Олли в Южной Дакоте – та каталась на лошадях.
Она приехала через два дня; на ней были джинсы, ковбойская шляпа и сапоги, от нее слегка пахло сеном. Олли поцеловала мать в щеку и сказала: «Привет, мамочка».
Мама теперь почти все время пребывала в полубессознательном состоянии. Мы с Олли сидели у ее кровати, смеялись и плакали, играли в джин-рамми и ели роллы из местного буфета. Медсестры, наверное, сочли нас преданными и любящими дочками, и меня это радовало. Во всяком случае, иллюзия была уютной.
Олли оставалась в больнице на ночь. Утром, принося нам с сестрой кофе, я заставала ее спящей в постели рядом с мамой. Раньше мать твердила, что Олли нанесла семье непростительный вред, но в те дни я увидела, как она, стоя на пороге смерти, нуждалась в дочери, и как естественно у Олли получалось утешать ее в этом состоянии. Я боялась даже прикоснуться к маме, а Олли полировала ей ногти, причесывала, вытирала ей рот губкой. Все ли было прощено, вернулось ли к маме в полнолуние ее золотоволосое дитя?
За день до смерти мама жестом попросила нас обеих посидеть с ней. Когда мы были маленькими, она называла нас Клопик Номер Один и Клопик Номер Два и читала нам перед сном разные книжки, каждой свои. Олли любила слушать только про приключения: «Путешествия Гулливера» и «Робинзона Крузо», а мне нравились «Паутина Шарлотты» и «Черная красавица». Но обе соглашались слушать «Большие надежды». Мама изображала Мэгвича в тюрьме так убедительно, что мы кричали и умоляли ее остановиться.
Когда мама похлопала ладонью по постели, Олли, не колеблясь, села рядом.
– Присядь, Зайка, – прошептала мама.
Я присела на краешек кровати и наклонилась. Она коснулась руками наших лиц и прошептала:
– Как бы я хотела, чтобы вы, девочки, вышли замуж.
Олли пообещала, что мы будем заботиться друг о друге.
– Вот этому я была бы очень рада, – улыбнулась мама. – Живите дружно, доченьки.
О том, чтобы жить дружно, вопрос уже много лет не стоял. Мы давно отказались от всяких семейных традиций, типа совместного отмечания праздников, рождественских подарков и поздравлений с днем рождения. Мама когда-то утверждала, что мы с Олли станем лучшими подругами, когда вырастем, и это заявление уже тогда казалось мне несколько самонадеянным. В трудные моменты я задавалась вопросом, кто будет отвечать за Олли, когда наших родителей не станет, и кто заявит права на ее тело, если ее где-нибудь найдут мертвой. Как так получилось, что мы никогда не говорили об этом? Ведь мама любила все планировать заранее. И что толку? Папа когда-то намекал, что я могу на него рассчитывать, если понадобится финансовая помощь в отношении Олли. Что это вообще такое? Разве не Олли должна была заботиться обо мне? Обо мне, маленькой Пышке?
Медсестра сообщила, что мама вот-вот скончается: может быть, день, максимум два. Олли осторожно положила маме на лоб холодный компресс и поцеловала ее. Когда та задремала, Олли много раз повторила, что любит ее. Потом объявила, что ей нужно подышать свежим воздухом и она скоро вернется. Она по нескольку раз в день исчезала из палаты и курила травку на «тропе освобождения» – извилистой асфальтированной дорожке за зданием, по которой пациентов иногда катали в инвалидных колясках. Олли возвращалась пропахшая едким дымом и уверяла меня, что травка целебная. Да мне-то какая разница? На камнях вдоль тропинки были написаны краской слова «Любовь», «Ангел», «Звезды», «Мечта». Однажды я выкатила маму на прогулку; она посмотрела на надписи и сказала: «Какая все это чушь». Теперь мы с медсестрой стояли у маминой кровати, и она спросила, не хочет ли мама позвать раввина или священника. Я чуть не рассмеялась.
– Я думаю, она ждет вашу старшую сестру… Удивительно, как люди могут держаться, дожидаясь самого нужного им человека. – Мне захотелось столкнуть медсестру с лестницы за эти слова. Все еще находясь под действием морфия, мама несколько раз быстро выдохнула, потом после паузы еще несколько раз.
