Пыль, поднятая разрывом, оседала, светилась в лучах солнца. Крики и стоны раненых вязли в ней. Под лестницей, как кукла, лежала мертвая девочка. Рядом с ней в луже крови, нелепо подвернув руку и ногу, скорчилась Даша.
Даниил, оглушенный разрывом, пошатываясь, подошел к ней, опустился на колени, потом поднял девушку на руки и растерянно оглянулся.
Пасть мортиры снова изрыгнула черное пламя. Очередной снаряд понесся в небе в сторону города. Батарея Святой Марии споро несла смерть Севастополю.
Легкий порыв ветра тронул ковыль и медуницу у лица Били. Пластуны лежали уже под самым скатом батареи. Их одежда была засыпана пылью и сухой травой. Есаул поднял голову и медленно переместился еще немного вперед. Вслед за ним то же самое сделал и Чиж.
Батарея продолжала работать. В этом слаженном механизме вроде бы не было ничего и никого лишнего. Но из-за деревянной дверцы блиндажа, расположенного у правого фаса, множество глаз сейчас внимательно следило за происходящим. Самыми внимательными из них были голубые ледышки Ньюкомба.
В блиндаже, как сельди в бочке, сидели пехотинцы и матросы с «Таифа» под командой боцмана.
– Пусть меня порежут на ремни, если кто-то из этих ребят не доживает свои последние минуты, – заметил он.
– Тебе жалко артиллеристов ее величества? – спросил Ньюкомб.
– Жалость покинула меня еще в тот момент, когда отец вышиб меня ногой из утробы матери. Именно так я и появился на свет, сэр. И все-таки всякий раз тяжело смотреть на живых покойников!
– Боцман, вам же случалось ловить акулу на живца?
Боцман осклабился, повертел в руках короткую абордажную саблю и промолчал.
Биля посмотрел на часы, поднял руку и резко опустил ее. У первой мортиры растянулся с пробитым черепом белобрысый пушкарь. Вернигора отложил штуцер и вскинул второй. Еще одна мортира захлебнулась. Вернигора бил по прислуге батареи с тыла, заняв позицию выше и левее, на площадке небольшой скалы.
Пушкари начали разбегаться, старались укрыться от свинцовых шмелей, которые обрывали одну жизнь за другой. Батарея замолкла.
Пластуны уже добивали прислугу второй мортиры, всаживали револьверные пули в упор, когда из блиндажа с криками выскочили Ньюкомб и его люди. Над левым фасом батареи показались штыки английской пехоты. Голова колонны заходила на нее правым плечом.
Пластуны отскочили к скале, под которой стояли мортиры, и заняли оборону за грядой камней. Штыки английской пехоты волной растеклись на контрэскарпе.
Вернигора лучше всех видел это море английской пехоты, растекшееся вокруг батареи. Он скрипнул зубами, закинул за спину все шесть штуцеров и пополз вниз по склону скалы.
По свистку Ньюкомба пехота взяла пластунов в кольцо и залегла. Рядом с ним, за лафетом мортиры, укрылись боцман и командир батареи. Моряки с «Таифа» еще перебегали с места на место, стараясь занять позицию, подходящую для атаки.
– Сэр, мы их сейчас раздавим! – заявил боцман.
Его указательный палец с треснувшим желтым ногтем лежал на спусковом крючке морского карабина.
– Они мне нужны живые и способные членораздельно изъясняться, – ответил Ньюкомб.
– Я надеюсь, сэр, что у вас были веские причины допустить истребление лучшей в английской армии орудийной прислуги этими дикарями, – проскрипел похожий на богомола командир батареи.
– Вы получили приказ от вашего начальства оказывать мне всякое содействие! Этого вполне достаточно, – холодно оборвал его Ньюкомб.
– Глядите, сэр! – Боцман показал на скалу, которая нависала над позицией пластунов.
По ней ящерицей пробирался к своим Вернигора. Он повис на последнем уступе и спрыгнул за камни.
– Похоже, этот мальчик хочет умереть славной смертью, – заметил боцман. – Но я бы на его месте полз в другую сторону.
– Эти русские вообще довольно странные люди, – ответил Ньюкомб.
Переминаясь босыми ногами на глинобитном полу хаты, Кухаренко стоял около карты боевых действий. Она была нарисована самим полковником и не отличалась изяществом линий. Однако все на ней было узнаваемо и верно.
За дверью раздалась какая-то возня, стук.
В горницу ворвался Петр, вытянулся и доложил:
– Ваше высокоблагородие, на батарее нашей сшибка!
– Кто?..
– Не могу знать! Егеря прибежали!
Кухаренко бросился обуваться, едва не сбив Петра с ног.
– Где серб?
– Не могу знать!
– За проклятую немогузнайку я с тебя шкуру спущу!
Ньюкомб выглянул из-за лафета.
– Мистер Биля! Со мной две роты английской пехоты. Предлагаю сдаться, – выкрикнул он по-русски.
Ньюкомб произнес эту фразу грамматически чисто, но с таким сильным акцентом, что сразу было трудно понять, о чем он говорил.
Пластуны лежали за камнями и перезаряжали оружие. Биля чуть замедлил движение, услышав знакомый голос и свое имя. Кравченко бросил в его сторону тревожный взгляд. Но есаул был совершенно спокоен.
– Гляди, имя твое прознал этот басурман! Загнали нас птички божьи в западню, – заметил Кравченко.
Али зарядил пистолет и, раскачиваясь, тихонько запел какую-то протяжную песню на родном языке.
Голос Ньюкомба снова донесся от батареи вместе с порывом теплого ветра:
– Пластуны! Отдайте стилет, и я позволю вам уйти с оружием. Это честная сделка!
