Он сел и оказался лицом к соседнему столу, где уже лежал пехотный офицер. Даша разрезала ножницами одежду на плече Даниила. Время от времени он чувствовал прикосновение холодного металла и слышал треск ткани, но не отрываясь смотрел теперь туда, на соседний стол.
С пехотного офицера уже был сдернут мундир. На столе лежало почти мальчишеское, по пояс обнаженное тело, с которого санитар теперь смывал губкой кровь.
– Вот-с, приехал к вам умереть, – слишком уж бодро сказал офицер.
Его глаза лихорадочно блестели, старались остановиться на чем-нибудь, что было не так страшно.
Около него уже стоял Семенов, вытирая руки от куриного жира. Он склонился над вишней пулевой раны в левом подреберье.
– Не ваше дело об этом рассуждать. Сейчас посмотрим, – сказал доктор, чуть раздвинул края раны, быстро оглядел ее и взялся за инструмент.
Офицер взвизгнул от боли.
В щипцах у врача показалась пуля Минье со своим характерным рубчатым краем, похожая на наперсток. Семенов сполоснул ее в кружке с водой, стоявшей рядом, и положил на живот пациента. Тот неуклюже поднял голову и не отрываясь смотрел на пулю заплаканными от боли глазами.
– Теперь вам необходимо только спокойствие. Даша, перевяжите его! – крикнул Семенов.
Девушка отошла от Даниила, которого уже держал за руку Макмиллан, склонившийся над его лопаткой.
Врач аккуратно подвигал рукой Даниила и бросил в спину Даше по-английски:
– У этого кость цела. Надо перевязать, и он может идти.
Даша ответила тоже по-английски:
– Я сейчас!
– Американские штаты, пошли на свежий воздух! – весело сказал Семенов по-русски.
– Это есть хорошо, – ответил Макмиллан.
Врачи пошли к выходу.
– Осип, сгоняй в гостиницу, возьми нам воды брусничной да потрохов копеек на десять, – распорядился Семенов.
К нему подбежал здоровенный санитар, вытянулся и рявкнул:
– Слушаюсь!
– Осип, можешь ты не орать хоть однажды? – сказал Семенов и вынул из засаленного кармана медную мелочь. – Вот, держи. И не вопи, ей-богу.
Даша заканчивала перевязку пехотного офицера.
Даниил сидел на высоком столе и все так же не спускал с нее глаз.
– Воды бы испить, сестрица, – попросил офицер.
– Сейчас положим вас на койку, и санитары подадут, – ровно и ласково ответила Даша.
Она снова поймала восхищенный взгляд Даниила, наконец-то заметила и его самого, и его колоритную внешность. Она заправила последнюю складку бинта и пошла к сербу.
Санитары сильными ручищами уже перекладывали офицера на носилки.
– Ох, потише! – сказал он и издал тихий стон.
Санитары, ровняя шаг, понесли офицера.
Даша развернула от себя голову серба и стала обрабатывать его рану.
– Сударь, простите, вы кто будете? Пленный? – спросила вдруг она.
– Был турецкий пленный, бежал. Я – серб. А вы – красавица!
Окрестности Балаклавы, Крым
Биля швырнул в небо почтового голубя. Вернигора по-разбойничьи свистнул, и птица пошла вверх быстрее.
– Они всегда возвращаются? – спросил Вернигора.
– Всегда. Тысячу верст пролетит, а до дому, где вырос, вернется. Как человек.
Севастополь был покрыт толстой пеленой пыли. Ее тяжелые буро-желтые облака прорезали алые молнии разрывов. В районе Графской пристани полыхал огромный пожар. Голубь, посланный Билей, уходил теперь левее, к бухте Балаклавы.
На палубе «Таифа» стоял Ньюкомб и смотрел в небо. Здесь оно было голубым. Голубь появился над горами сначала как едва заметная точка, но острые глаза Ньюкомба сразу отличили ее от всего остального. Он поспешно спустился в трюм.
Голубятня на «Таифе» была устроена так, что ее обитатели, протискиваясь на насест, обязательно задевали маленький серебряный колокольчик. Но его тонкое треньканье сегодня было излишней роскошью. К птице сразу протянулась холеная рука Ньюкомба. Он снял с его лапы полоску тонкой бумаги, развернул и прочел. По губам Ньюкомба, вырез которых делал его похожим на античного Антиноя, пробежала холодная улыбка.
– Приятно познакомиться с вами, мистер Биля! – прошептал он и вышел из трюма.
Севастополь, Крым
Серая тень, как летучая мышь, носилась по хате. Быстрые руки бесшумно переворачивали вещи, перетряхивали одежду, поднимали белье на койках пластунов и сбрасывали его вниз. Когда свет от ночного звездного неба упал на лицо Соломона, стало видно, что он одержим холодным бешенством. В этом сгорбленном, яростно мечущемся мышином короле никто бы не узнал скромного негоцианта, всегда так поспешно снимающего свой картуз едва ли не перед кем угодно. Наконец-то Соломон остановился, тяжело вздохнул и выпрямился. Он еще раз осмотрел горницу и даже пнул вещи, лежавшие на полу.
На улице раздался звук шагов.
Соломон выскользнул в сени, вытянулся, как струна, встал за дверью. Он прислушался, сделал неуловимое движение и достал из-за голенища шеврового сапога нож, очень узкий и острый, как бритва.
Даниил подходил к двери и на секунду задержался, чтобы посмотреть еще раз на ночное небо с громадными звездами. Оно то и дело прочерчивалось ядрами и яркими полосами ракет. Серб поправил руку на перевязи, открыл дверь, ведущую в сени, и переступил порог.
