Пластуны бежали прямо на пушки. Легкая паника, вызванная на английской батарее их появлением, была пресечена парой ударов офицерских палашей. Один за другим фитили ткнулись в затравки как раз тогда, когда за спинами пластунов из штольни стала выходить плотная английская колонна. По взмаху руки Били пластуны упали. Залп картечи вбил колонну Ньюкомба обратно в штольню. Вход в нее почти до половины был завален растерзанными трупами англичан.
Пластуны снова вскочили на ноги, бросились обратно, перепрыгнули через трупы врагов и один за другим скрылись в боковом коридоре. Выстрелить им вслед успел только Ньюкомб, но револьверная пуля прошла сильно в стороне от спин Чижа и Вернигоры.
Англия, Дувр
Кэтрин дописала письмо и стала перечитывать его. Почерк у нее был четкий, почти мужской. Никаких ненужных украшений, ничего лишнего. Не отрываясь от письма, она протянула руку за изящной серебряной песочницей, на мгновение задержалась над последней строкой, подняла голову, подумала и не нашла, что можно было бы еще добавить. Девушка пересыпала письмо песком, чтобы быстрее высохли чернила, и подошла к амбразуре окна.
Дверь за ее спиной хлопнула. Кэтрин быстро обернулась и замерла от ужаса. В дверях стояла миссис Ньюкомб и кусала обескровленные губы. Она была бледная, как привидение, чепец на ее голове съехал на сторону.
– Миссис Ньюкомб, как вы меня напугали! Что случилось?
Миссис Ньюкомб упала на козетку и попыталась что-то сказать, но не смогла. Ей перехватило дыхание.
Кэтрин обернулась в поисках воды, подошла широкой походкой к низкому столику черного дерева, на котором стоял графин, и налила полный стакан. При этом девушка даже пролила воду, и она широкими каплями разошлась по черной матовой поверхности и перламутровым цветам столешницы.
Миссис Ньюкомб сидела совершенно неподвижно, замерла перед лицом какой-то ужасной опасности. Ее дикий взор был устремлен куда-то вдаль. Кэтрин протянула ей стакан, и миссис Ньюкомб сделала два огромных жадных глотка. Ее кадык судорожно перекатился под дряблой кожей, засыпанной пудрой.
– Мы погибли! – сказала вдруг миссис Ньюкомб каким-то чужим, низким, срывающимся голосом и зарыдала.
Севастополь, Крым
Даниил со связанными за спиной руками стоял у решетки, кованые прутья которой рассекали голубое небо. Заживающая рана на плече причиняла ему сильную боль. Серб поднял голову и горько улыбнулся. Вот он опять оказался в тюрьме, только теперь не турецкой, а русской.
За его спиной лязгнула дверь, мелькнул штык егеря. Даниил развернулся на звук шагов.
Кухаренко на ходу вынул кинжал, взял могучей рукой Даниила за здоровое плечо, развернул к себе спиной и срезал веревку с его рук.
После этого он повернул Даниила к себе, обнял его и сказал:
– Прости Христа ради! По горячке сунул тебя в мешок! На себя обиделся, а тебя обидел! Понимаешь?
– Да, понимаю.
Кухаренко пнул ногой в сторону веревки, упавшей на пол, и начал расхаживать по камере.
– Голуби мои только у черкеса были. Двух я недосчитался после монгольфьера. Али вез Григорию мое сообщение, но не знал об этом. Оно на голубке было! Англичане его к нам подослали? Тогда что же было на «Таифе»? Может, Григорий Яковлевич решил без моей помощи справиться и время поменял? Глупо это! Совсем не похоже на него! Он и подтверждение прислал! Я ему указал полночь! – проговорил он.
– Надо знать, что и как там было, – сказал Даниил.
– Где?
– На батарее Святой Марии.
– Хорошо бы, да как? Живы они или нет? Хоть это узнать бы! Да что мы тут стоим-то? Пошли!
Блиндажи на бастионе светились, как киевские пещеры. Это сходство еще больше подчеркивали свечи, горевшие около икон, привешенных к столбам, стоявшим на выходе из подземных помещений.
У пушки, выкаченной к амбразуре, дежурили два матроса. У другой, поодаль, тоже чернели тени. Вспыхнула, высыпав искры, трубочка. Осветилось лицо моряка, посеченное осколками камней и задубелое на ветрах.
Небо над бастионом рассек жеребец. Так защитники Севастополя называли французские бомбы. Их запальная трубка чертила за собой в черной вышине пучок искр, похожий на гриву коня.
– Жеребец пошел. Эй, Петро, не видать у вас чего? – продолжая раскуривать трубку, спросил матрос.
– Да вроде на траверсе шевелятся эти гады, – донесся из темноты голос Петра.
– Кинь им световую. Братцы, сейчас пощиплем их рабочую команду. Картечь заряжай!
– Да где они есть? – спросил канонир, стоявший у первой пушки.
В стороне от орудий, у блиндажа, спокойно раздевался Даниил и складывал одежду в мешок. Оставшись в штанах и рубахе, он засунул за пояс кривой нож и револьвер, взял с земли большой мучной мешок. В нем были сделаны прорези для головы, рук и ног. Серб подпоясался поверху ремнем и стал мазать землей лицо.
Перед лафетом дальней пушки прямо на земле, на небольшой салфетке лежали хлеб и сыр, рядом стояли два походных стаканчика. Один уже был наполнен, в другой Павел Степанович доливал красное вино из глиняной баклажки. Лицо его товарища было скрыто в тени.
