Но еще больше влюбленные удивились бы, узнав, что всего полгода назад этот лабиринт был дворцом наслаждений – совсем как их хижина.
Наслаждения, как водится, начались с плотничества. Однажды летом на поленьях из вяза, сложенных на подъезде к бывшему лагерю девочек-скаутов, появилась самка короеда размером не больше рисового зернышка. Не спрашивайте, как она попала туда; она прибыла с другого бревна, как и ее мать до нее, вся история их рода – это череда бревен и жуков. Самка проголодалась и при виде такого прекрасного вяза радостно завиляла пушистым задом. Побродив туда-сюда, она выбрала место для маточного хода. Это был ее первый маточный ход, но она инстинктивно знала, что делать. Пробурив отверстие, она проложила под корой ровный коридор, вычистила его, устроилась поудобнее и испустила зов сирены – струю феромонов, которые пронеслись по древесным полостям и попали в воздух.
Какой аромат! Трео-4-метил-3-гептанол! Альфа-мультистриатин! Альфа-кубебен! Можно ли винить пролетавшего мимо самца за то, что он замер в полете и, попробовав усиками воздух, развернулся на сто восемьдесят градусов и устремился к отверстию в коре? Запах становился все сильнее, и его надкрылья похотливо подрагивали. А под корой, в маточном ходе, – какое блаженство! Аромат сводил нашего молодца с ума – он словно попал в совокупительную сумку. Он стрекотал и приплясывал и, опьяненный феромонами, чуть не спарился с клещом. Клещи мигом бросились врассыпную – они давно усвоили, что не следует вставать на пути у двух короедов в брачный сезон.
Дальше наш любовник продвигался по маточному ходу без препятствий. Останавливался ли он, чтобы полюбоваться интерьером? Вряд ли. Несмотря на темноту, он чувствовал, что самка близко. Жаль, что нам никогда не узнать, какие речи он произносил, приближаясь к ее святилищу, и что она томно шептала ему в ответ. Он склонил голову – сам не понимая зачем, это было заложено в нем природой. Он прикоснулся к ней. Сперва ко лбу, затем – о боже – к эпистому. Потерся щетинками о ее брюшко. Почувствовал, как дрогнул его эдеагус, – все четырнадцать дней своего земного существования он гадал, зачем же эта штука нужна, и теперь наконец ответ был получен. Ее совокупительная сумка открылась, его эдеагус вытянулся, сжался, снова вытянулся. Кто бы мог подумать, что эдеагус на такое способен! Словно у него своя воля.
Наш молодец взобрался на самку.
И тут она его скинула – отбросила к стенке с такой силой, что подглядывавшие клещи в страхе разбежались.
Ничего не понимая, он забился в угол благоухающей пещеры… За что? Почему? Но как же запах? Поощряющее щелканье? Разверстая совокупительная сумка? И после всего этого ему дают отпор?! Неужели ему все-таки не рады? Но уйти… уйти было не так-то легко: попробуйте развернуться в маточном ходе шириной с рисовое зернышко с торчащим эдеагусом. Насмешливое шушуканье клещей становилось все громче. К черту паскудников, он попробует снова.
Он приблизился к самке, нежно похлопал ее усиками по бокам, погудел и отпрянул в ожидании атаки. На сей раз нападать она не стала. Он робко поднял взгляд и подполз поближе. Тронул ее, она повернулась. Ее прелести предстали перед ним. Ого! Его усики затрепетали. Ножки задрыгались в танце, но, вспомнив, чем кончилась первая попытка, он усмирил свой пыл. Покружился на месте, подождал, пока втянется эдеагус, затем прижался к ней сзади, и, когда его орган вновь раздулся, скользнул внутрь, и она повлекла его в ароматные глубины.
Результатом сего действа стали яйца, отложенные в нишах маточного хода.
Весной из яиц вылупились личинки. Кремовые шарики, пухленькие и холеные, точно юные принцы, они повернулись к маточному ходу спиной и начали прогрызать боковые ходы, двигаясь параллельно друг другу. Когда они наелись досыта и стали окукливаться, под корой уже скрывался дивный, точно резные узоры викингов, лабиринт.
Но мы кое о чем забыли. Ходы в этом лабиринте были не пусты, но усеяны спорами тех самых грибов, что погубили дерево.
Перспектива снова смещается, и от истории о двух короедах мы переходим к рассказу об их потомстве, а точнее – о седьмом короеде справа, юной самке, что одним апрельским утром, спустя много недель после отъезда Тома, прогрызла себе путь на волю. Когда она выбирается на свободу, хижина погружена во мрак и ей не сразу удается сориентироваться в этой новой холодной вселенной. Она шевелит усиками, крутит головой. Затем, увешанная спорами, взмывает под крышу, через щель вылезает наружу и, помедлив на краткий миг, взлетает ввысь.
