— Лот номер два обсуждается, но без фанатизма. — Антон улыбнулся. — Вы сдаете мне заказчика, потом мы вместе придумываем схему вашего поведения и дальнейших показаний, чтобы он был паровозом, а вы маленьким случайным вагончиком. При этом я создам вам льготные условия отсидки до суда и обеспечу хорошим и дорогим адвокатом. Ко всему этому плюс общая коррумпированность судов, плюс ваша первая судимость и ряд смягчающих обстоятельств. В результате заказчик получит максимум, а вы — минимум.
— Вернемся к цифрам, Антон Януарьевич.
— Ну, я думаю, от пяти до семи, не больше. И я, опять же, проконтролирую ваше попадание в хорошее учреждение закрытого типа и буду вас навещать. А там за хорошее поведение и успехи в боевой и политической подготовке — УДО. Так что дружба наша, дорогой Николай Николаевич, она не сигареты, она жизни стоит. А если добавить к этому, что, став моим другом, вы будете избавлены от многих прелестей подспудной, невидимой для проверяющих и омбудсменов[3] жизни милиции и тюрьмы, то дружбе этой цены нет.
— Под прелестями вы имели в виду допрос с пристрастием?
— И не только это. Еще есть пресс-камеры, неформальные отношения и так далее. Так что акции нашей дружбы растут, как чужие дети — быстро и достойно. Итак, заказчик.
— Видите ли, Антон, тут вам придется поверить мне на слово. Я вообще-то не знаю заказчика. Это старик благообразной наружности, без особых примет. Пожилой, седой, интеллигентный. Все. Мы познакомились в кафешке за кружкой пива. Просто так. Разговорились. Он поразительно умеет слушать. Ленин так не слушал ходоков под «Аппассионату», как он меня. Придя домой, я начал рассматривать фотографии, которыми снабдил меня Сан Саныч и которые я должен был перед смертью показать Борисову. Это было обязательным условием.
— И что на них было? — спросил Антон.
— Да ничего интересного. Блокадный Ленинград. Изможденные люди, везущие саночки с гробами, блокадные пайки хлеба и тому подобное. Причем я должен был показать их без комментариев, а после убийства забрать. У меня, Антон, естественно, был свой план. Я хотел рассказать Борисову всю правду о заказе и попросить у него денег в обмен на жизнь. Еще я хотел предложить ему до моего отъезда в Испанию где-нибудь спрятаться, чтобы все было натурально. А потом будь что будет. Но разговор сразу не задался. Борисов начал издеваться надо мной. Если бы он кричал и ругался, я, вполне готовый к этому, не обиделся бы. Но он так тихо, интеллигентно, презрительно уничтожал меня, что я начал терять самообладание. А потом, в тот самый момент, когда я показывал ему пистолет, он вдруг резко сунул руку в карман халата. Я инстинктивно дернулся, нажал на курок и перевернулся вместе со стулом на спину. Успев сгруппироваться, я тут же вскочил на ноги. Борисов сидел в кресле, засунув руки в карманы. Он был мертв. Я понял, что невольно выполнил заказ. Тогда я снял картину, устроил в кабинете бардак, прихватил еще какие-то вещи, инсценируя ограбление, и ушел. Потом, уже на вокзале, когда я собрался к сестре в пригород, у меня украли сумку с вещами, где были борисовские раритеты. Я думаю, что Сан Саныч — так представился мой заказчик — специально ходил по пивнушкам, ища исполнителя среди не очень опустившихся, но очень нуждающихся «бывших» людей. Ну вот, пожалуй, и все. Дело в том, что по профессии я военный. Вернее, по призванию. Люблю порядок, дисциплину, запах трудового пота, перемешанный с гуталином. Люблю хорошо смазанное, ухоженное и безотказное оружие, безукоризненную линию шеренги и щеголеватую выправку настоящих мужчин, защитников-добытчиков. Но, побывав «За речкой» и еще в нескольких «горячих» точках, получив контузию и два ранения вкупе с благоприобретенным афганским синдромом, я, к сожалению, не нашел свое место на так называемой гражданке. Помнишь, опер, прапорщика Сашку Дыгало из девятой роты Бондарчука? Он на гражданке умер то ли от инсульта, то ли от сердечного приступа, а ведь мог бы и от насморка, и от кашля загнуться, не важно. Люди, побывавшие там, в мирной жизни либо не приживаются вовсе, либо становятся, как я, наемниками и отщепенцами. При этом нам не нужны тепличные условия и какие-то особые привилегии и льготы. Мы, во-первых, нуждаемся в нормальном человеческом отношении, а во-вторых, мы не хотим, чтобы какая-то жирная, сытая тыловая крыса швыряла нам в лицо свое казенное равнодушное и презрительное «Я вас туда не посылал». Пулевые и осколочные ранения заживают достаточно быстро, а рана в душе гноится и не затягивается никогда. Ветераны Великой Отечественной войны знали, за что они воевали, поэтому у них нет никаких синдромов, а только чувство собственного достоинства и радость победителей, а мы, пролившие реки своей и чужой крови за чьи-то уродливые амбиции, так и остались неприкаянными изгоями на вашей сытой и равнодушной гражданке. Так что не тебе, опер, судить меня, я сам себя уже давно приговорил к высшей мере. Просто исполнение откладывалось до особого распоряжения.
