Портфель с дорожными вещами был легок, но, кроме него, был еще громоздкий сверток — новогодний подарок Рябинкину от его ратаулского коллеги. Оберточная бумага порвалась, и из свертка выглядывали углы английского синтетического пледа. Черт бы подрал этого Рябинкина! Небось сейчас дрыхнет без задних ног, охлаждает лысину под струйкой кондиционера, а он, Антонов, должен тащить это идиотское новогоднее подношение…
Боковая тихая улочка под названием Камерун-рю, на которой стоит его дом, была темна и тиха. В окнах вилл давно погасли рождественские огни.
В его доме окна тоже темны, ну что же, времени — четвертый час, Ольга давно спит. И вдруг стало тревожно: почему не видно обязательного дежурного света в прихожей на первом этаже?
Подойдя к воротам, он обнаружил, что деревянное кресло Асибе пусто. Железные створки ворот перехвачены цепью, а цепь на замке. Антонов с силой потряс створками, цепь загремела. В окне домика Асибе горел слабый свет, но никто не показывался. Тогда он тряхнул еще сильнее — цепь загрохотала на всю улицу. И снова безнадежная тишина.
Он уже собрался закинуть тюк с пледом в сад и лезть через забор, когда увидел Асибе, бежавшего от своего домика к воротам. За ним семенила на коротких ножках Диана в накинутом наспех цветастом халате. Ясно, черная богиня охоты окончательно переселилась в сторожку.
— Мосье! — изумился Асибе, увидев у ворот хозяина. — Так поздно!
— Товарищ! — радостно взвизгнула Диана, подбегая к воротам. — Хэппи кристмас!
Ее круглая физиономия в свете фонаря лоснилась от удовольствия, будто прибыл к ним сейчас не усталый и злой хозяин дома с чужим пледом в руке, а сам рождественский Сайта Клаус с увесистым мешком подарков.
Когда ворота наконец отомкнули, Антонов, стараясь придать голосу невозмутимость, вроде бы мимоходом спросил:
— Мадам спит?
Асибе даже отступил на шаг, взглянув на хозяина с неподдельным изумлением:
— Мадам? Мадам уехала…
— Куда?
В разговор вмешалась радостно оживленная Диана:
— Разве товарищ не знает? Вчера мадам улетела в Москву.
Как лунатик, он ходил по дому и нажимал кнопки всех выключателей, которые попадались под руку, вспыхнул свет в холле, в кухне, на балконе. Поднялся на второй этаж, отомкнул дверь в спальню, включил свет и здесь. Кровати были аккуратно застелены. На подушке своей бывшей кровати он увидел квадрат бумаги. Развернул, прочитал:
«Дорогой Андрей! Не сердись! Вынуждена уехать раньше срока. Рейс на 27-е отменили. Следующий будет только пятого января. Для меня это поздно. Ждать не могу. Новый год хочу встретить с Аленкой и мамой. Ты же знаешь, мама не очень здорова. Так что извини! Но дождалась! Кротов выкроил один билет для меня на рейс сегодняшний. Я улетаю, пришлю из Москвы телеграмму, и ты, пожалуйста, сообщи телеграммой о своем прибытии в Дагосу, а то я волнуюсь. Не суди меня строго. Я — такая. Мне трудно сейчас и очень горько, ты даже представить не можешь, как я горюю, думая о том моменте, когда ты войдешь в этот пустой дом. Ты мне по-прежнему дорог. Но я улетаю. Так все случилось… И ничего поделать я не могу. С Новым годом! Да будет он к нам справедлив! Целую. Ольга».
Вот и все! Вот и подведена черта на этом этапе его жизни, знаменатель под десятилетием, прожитым с Ольгой. «Так все случилось…» В короткой фразе окончательный приговор.
Раскрыл платяной шкаф. Словно и не уезжала: почти все платья на месте, аккуратно развешаны, готовы в любую минуту к употреблению, и среди них вечерний наряд, что был выписан из Лондона. Забрала только то, с чем приехала из Москвы, а все приобретенное здесь, в Африке, не тронуто. Не хочу, мол, иметь дело с Африкой даже в этом. Глупо! Глупо и мелко. В чем-то временами ей изменяет чувство меры, такта и даже здравый смысл. Впрочем, здравый смысл никогда не был достоинством Ольги.
Он погасил свет в спальне, спустился вниз, зашел в кухню.
