В тот день, когда Лиза твердо решила признаться, она копировала с помощью артефакта-лепешки какие-то документы сетуя на то, что артефакт порой ей не подавался. Просто глох, не реагировал, а порой вел себя странно в ее руках, то скопирует десять копий, то каким-то образом зажует, то в общем подыхал и Лизавете приходилось обращаться к Его Темнейшеству. Тот ворчал, но колдовал, и скоро противный артефакт был готов к работе. Так вот… в этот день, выполняя фронт своей бумажной работы она глубоко задумалась о том, как именно преподнесет правду магистру и с чего начнет, но ее отвлекло неприятное скрежетание, и Лизавета с неприязнью посмотрела на противную лепешку. В следующий момент Кудрявцева покрылась холодным потом, ибо мерзавец сжевал две копии Бог знает, чего именно, но страшно конфиденциального. Она почти с ненавистью смотрела на артефакт, а затем проделала все необходимые в таких случаях манипуляции: побегала вокруг него, постучала по нему, два раза ударила его, воздела руки к небесам, прошептала себе под нос парочку выражений, которые приличные девушки знать не должны, и наконец принялась ждать магистра, который появился внезапно, как всегда используя телепорт. Вот нравилось ему появляться неожиданно, вгоняя Лизоньку то в шок, то в онемение, а первые два дня Кудрявцева так вообще визжала. А Его вредное Темнейшество продолжал появляться внезапно, и Лиза смекнула, что таким образом он ее дрессировал, чтоб не боялась и привыкала. Вот и сейчас он появился в кабинете словно из неоткуда держа в руках бумажный пакетик с ее любимыми булочками.
Магистр откашлялся и заметил, что зеленоглазая пришелица смотрела на него снова виновато слегка скосив глаза к переносице.
— Ну вот, готово, — и положил перед Лизаветой немилосердно измятый листок. Дело конечно до Гласа не дошло, но Лизе было просто достаточно одного взгляда на магистра, чтобы понять: это конец. Волна жара окатила ее сначала с ног до головы, а потом обратно, с головы до ног. Она сидела, страстно мечтая провалиться до самого адского подземелья, лишь бы не видеть то, что лежало перед ней.
- Это какой-то кошмарный кошмар… Мне нужно в туалет.
И после того, как она заперлась в уборной решительно задрала юбку, открепила накладной живот и вышла, встав перед магистром.
— Вот, — сказала Кудрявцева.
— Что это?! — не понял Его Темнейшество хлопая белесыми ресницами смотря то на накладку, то на саму пришелицу.
— Я не беременна, — и уперлась взглядом в его выцветавшие, немного грустные глаза.
— Родила уже?!! — оторопел магистр. — Как это?!!
— А вот так, — пожала плечами Лизавета и села на стул. — Вы только не пугайтесь так ужасно, ладно? Ничего смертельного и непоправимого ведь не произошло?
Одна часть Лизаветы испытывала сильнейшее облегчение, вторая — понятия не имела, что делать дальше. Сама же она в целом сидела, уткнувшись в смятую бумажку тяжелым взглядом, и мечтала скончаться какой-нибудь красивой и элегантной смертью.
— Ты меня, не стану скрывать, удивила, пр… прише… Елизавета.
— …Не вижу проблемы.
- А…ух…Др-р-р…Да! — лицо магистра было перекошено, в глазах отражалась тоска, и аналог кофейного напитка стыл перед ним в тонкой фарфоровой чашечке.
— Вы помните я вам рассказывала про мою роль в театре? Так вот, я попала к вам как раз в том виде в котором репетировала. А сразу не призналась по многим причинам, но меня понять можно. А призналась потому, что не хочу лгать. Уверяю вас, я больше никогда… — складывала Лизавета голубка из листа бумаги. — Хочу заверить руководство в вашем лице, что оказанное мне доверие я постараюсь не обмануть и впредь! — произнося эти слова, Лизавета подняла глаза — и немедленно замолчала.
Бледность залила худое скуластое лицо. Выцветившие глаза стали огромными и прозрачными. Бледные тонкие пальцы посинели у ногтей — с такой силой магистр внезапно впился в подлокотники кресла.
Лизавета осеклась и с тревогой привстала со своего стула.
— Что?! Вам плохо? Дать лекарство? Скажите, где оно, и я…
— Нет. Не надо ничего. Уйди. Прошу тебя. Я отдохну. Потом.
Его безжизненный голос принадлежал совсем другому человеку. Словно камни падают в ущелье. Лиза нерешительно замерла на месте, но в этом безжизненном голосе вдруг зазвучало раздражение.
— Я прошу тебя уйти, Елизавета. Мне надо побыть одному.
— Вам нельзя одному…
— Уходи же!
