Что я чувствую? Ничего.
Я ничего не чувствую. Я вновь… ничего не чувствую.
Не понимаю… не слышу голосов вокруг, не слышу голоса мамы на экране, не слышу лживого голоса моей сестры, вижу лишь, как картинка начинает меняться, уступая место другому изображению. Больше на экране не кухня нашей квартиры, нет мамы и Полины… на экране я, практически в полный рост, голая, рассматриваю свое тело в высоком зеркале нашей ванной комнаты, а моя сестра снимает меня на камеру через щель приоткрытой двери.
Провожу пальцами по толстому шраму на груди, скольжу им вниз — к животу, касаюсь себя ладонями, будто изучаю. Плачу.
Слезы катятся из глаз обнаженной девушки на экране телевизора.
Слезы катятся из глаз девушки, которая стоит посреди расшумевшейся толпы и смотрит на свое изображение.
Всем плевать. Никто не видит слез. Все видят только шрам — толстый, уродливый, красный шрам, и то, как девушка на экране изучает свое тело, скользит по нему подушечками пальцев, по груди, по впадинке между ног, по бедрам…
Я помню, о чем думала в тот момент, помню, как представляла, что однажды, кто-то будет касаться меня, вот так вот — гладить, изучать тело, рассматривать. "Каково ему будет?" — думала я. Мой шрам слишком яркий, чтобы не заметить его, и слишком некрасивый, чтобы игнорировать. Я считала свое тело испорченным. Я боялась, что в моей жизни никогда не появится человек, который сможет полюбить всю меня, целиком, вместе с моими изъянами.
Я боялась. Я была глупа. Мой шрам — просто царапина по сравнению с тем, как у многих людей изуродованы души.
Я думала, время нельзя поставить на паузу. А сейчас, в один из самых тяжелых моментов моей жизни, кажется, будто время намерено ход замедлило — издевается. Позволяет гостям Светлаковой вдоволь насладиться зрелищем. Позволяет им смотреть на меня во все глаза, шептаться, смеяться, или просто молчать в замешательстве от увиденного — что еще хуже.
Кричите. Смейтесь. Презирайте.
Не молчите.
Слишком тихо… в голове. На душе. Везде… слишком тихо. Не чувствую тела, не чувствую себя во вселенной, словно призраком стала, которого все видят, но не знают, как правильно реагировать на его присутствие. А призрак… и сам не знает: что он, кто он, зачем и для чего вообще существует.
Костя…
Костя…
"Костя", — все, что звучит в голове. Так ясно, так громко, будто кто-то губами прижимается к уху и с надрывом кричит его имя.
Костя… ты жил во мне. Твое сердце… твое однажды полюбившее меня сердце билось во мне. А я не знала. Я… я ничего не знала.
— Я не знала… Не знала… — не осознаю, что бормочу себе под нос. Даже слов собственных не разбираю. — Не знала, — растерянно кружусь на месте, глазами полными горьких слез скольжу по лицам, чувствую, как их взгляды до костей прожигают. Хочу уйти. Хочу сбежать. Хочу исчезнуть.
Грохот. Чей-то крик. Удивленные вздохи. И экран гаснет, успев продемонстрировать застывшую мигающую картинку и длинную трещину пересекающую его по диагонали. На полу валяется стальной стул.
Гостиная вновь погружается в темноту, но я успеваю разглядеть высокий силуэт, проворно пробивающий себя дорогу сквозь возмущенную толпу гостей Светлаковой. Макс.
А вот и виновница торжества, так и светится белым пятном на общем фоне серой массы. На меня смотрит. Идет ко мне. Так медленно, будто время на ее стороне — жестокий спецэффект подаренный на день рождения для того, чтобы я почувствовала себя еще меньше, еще несчастней, еще униженней рядом с королевой, лицо которой светится так же ярко, как зеркальный шар над нашими головами.
— Я же говорила: сегодня будет много сюрпризов, — победно улыбается, замерев в полушаге от тела, которое я практически не чувствую. — Я не хотела этого делать, честно, но… ты вынудила меня, Багрянова. Никто не имеет права забирать то, что принадлежит мне.
У меня нет слов. Что такое слова? Что такое говорить? Я не помню. Не умею.
Касается пальцами моей щеки, скользит к уху и якобы на сожалеющем вздохе заправляет локон мне за ухо, а я даже не могу отстраниться. Я ничего не могу.
— Ты проиграла, Багрянова. Снова. Не знаю, что значила вся эта ваша гнилая интрижка с Оскаром, но я тебя предупреждала, просила остановиться. И если бы ты меня послушалась, мне бы не пришлось копировать у Дена флэшку и поступать так жестоко. А это очень жестоко, — слабо пожимает плечами, будто с досадой, — но я не могла отдать тебе Макса. Просто не могла проиграть такой, как ты.
Смотрит. Ответа ждет. А у меня нет его. Голова идет кругом, ноги ватные — почти не чувствую их, перед глазами плывет, хоровод лиц превращается в черные точки, как сквозь вату в ушах слышу их голоса…
— Чего молчишь? — Вероника пытается до меня достучаться. — Сказать нечего? — Терпение начинает терять. — Эй. Я с тобой разговариваю. Отвечай, — Хватает меня за плечи и встряхивает. — Багрянова. Ты проиграла. ПРОИГРАЛА. Макс никогда не будет с тобой. Он просто не сможет видеть тебя изо дня в день. Не сможет жить с мыслью о том, что в твоей груди бьется сердце его лучшего друга. Это ты понимаешь? Ответь мне, — Встряхивает. — Ответь, сука.
