— 60 км/ч — максимальная скорость, — с таким разочарованием сказал, будто его кто-то заставляет ездить на ЭТОМ. — Но я буду ехать еще медленнее, обещаю. — Делает крестик из пальцев и с преувеличено серьезным видом добавляет: — Клянусь.
И почему я все еще на месте стою?
— Держи, — протягивает мне шлем. — Для страховки. Гнать не буду. Ну? Ждешь, пока вся школа с тобой попрощаться выйдет?
Чееерт. Откуда вас столько здесь? Только разве что младшие классы посмотреть не вышли?
— Ну, — подгоняет, тряся шлемом.
— И куда ты меня везти собрался?
— Узнаешь.
— Сейчас скажи.
— Не доверяешь?
Сужаю глаза:
— А должна?
— Ну, я же обещал не врать тебе. — Вновь трясет шлемом.
Смотрю на него и даже глазом не веду.
Запрокидывает голову к небу, раздраженно вздыхает, выпуская изо рта облачко пара, и вновь смотрит на меня:
— А если мы все завтра умрем?.. — Щурит глаза. — Последнее о чем будешь думать ты, так это о том, что провела последний день своей жизни в тухлой школе, вместо того, чтобы провести его так, как хочется.
— Откуда знаешь, чего мне хочется?
— Ну, ты ведь все еще здесь.
Вот же…
Хочется попросить его не улыбаться так. Хотя бы при мне. Ненавижу эту его победную улыбку, слишком хорошо она обезоруживать умеет, мозг в вату превращает, толкает на самые безрассудные поступки, о которых еще час назад и подумать не могла. Но вот я сижу на мопеде за спиной Яроцкого, обнимаю его так крепко, как только могу и вдавливаюсь грудью ему в спину. Страшно не потому, что подо мной рычит мотор и мопед катит по улицам города — в детстве с папой на велике и то быстрее каталась, — страшно от мысли: если я добровольно пошла на это, то как далеко вообще могу зайти?..
Макс не солгал — тащимся, как черепаха. Так медленно едем, что даже попросить хочется немножечко поднажать. Перчатки остались в рюкзаке, а рюкзак за спиной, и пальцы, сцепленные в крепкий замок на животе Яроцкого, уже порядком замерзли.
— Скоро? — кричу ему на ухо.
Кивает в ответ. Как и десять минут назад. Как и двадцать минут назад.
Понятия не имею, куда мы едем, понимаю лишь то, что мы уже практически на окраине и мне это совершенно не нравится. Время раннее, большинство людей на работе, даже на центральной набережной практически ни души, так что же мы здесь забыли — на старой набережной, посетителями которой в это время года является лишь свора бродячих псов?
Мопед продолжает катить по разбитой дороге, подпрыгивая на кочках и ямах, дома становятся старыми, двухэтажными, некоторые окна забиты досками, из других — разбитых, — еще выпархивают старые занавески. Не так давно эти дома определили под снос для полной перестройки старого района. Я не часто здесь бывала, можно даже по пальцам одной руки сосчитать. Но папа в детстве жил в одном из этих заброшенных домов, и когда я была маленькой, часто рассказывал, как проходило его детство. А ведь раньше это был центр города, пока его не начали активно расстраивать. Теперь же, центральная набережная обустроена в лучшем виде — все для отдыхающих, а вот это страшное местечко власти обещали привести в порядок за пару-тройку лет, построить туристический комплекс и аквапарк. Пока не особо прогресс заметен.
Яроцкий глушит мотор недалеко от старого причала, помогает мне слезть с мопеда и освобождает голову от шлема. Дрожа от холода, тут же принимаюсь прыгать на месте и растирать замерзшие ладони.
Без слов и всяких комплексов расстегивает молнию на моем рюкзаке за спиной и застегивает обратно. Водружает кепку мне на голову, а следом и капюшон от байки набрасывает.
— Ветер, — поясняет как бы невзначай.
"Ветер. Угу", — для чего-то повторяю мысленно.
— А что мы здесь делаем? — оглядываюсь.
Макс запрыгивает на такой же полуразрушенный, как и все в этом районе каменный парапет, прячет руки в карманах бомбера и несколько минут смотрит на бушующее море. Ветер играет с его волосами, куртку как парусник надувает на спине, бросает в лицо мелкие брызги воды и, наверное, мне стоило бы отвернуться, заставить себя найти зрелище поинтереснее, но… не могу. Не могу глаз от него отвести, и вот холод уже кажется сущим пустяком, порывы ветра вовсе не обжигают кожу, и тревога куда-то исчезает, потому что внутри вдруг так тепло становится, так спокойно, как если бы вдруг лето началось, теплое солнышко согрело кожу, птицы запели, бабочки ожили… Бабочки… Опять эти бабочки. Их стало слишком много в моей жизни.
Опускаю взгляд и молча пинаю носом кеда камень под ногами.
— Так… так что мы здесь делаем? — наконец спрашиваю, чувствуя себя слишком неловко с ним наедине.
Макс оборачивается и протягивает мне руку:
— Иди сюда.
— Зачем?
— Вот же ты упрямая, — так улыбается, что самой в ответ улыбнуться хочется. — Расскажу кое-что. Давай. Иди сюда. Отсюда лучше видно.
Лето перед десятым классом
Конец июля
— Давай. Иди сюда. Залазь. Отсюда лучше видно.
— Костик, блин, какого фига мы тут делаем? Ну, серьезно… Тебя вон те парни вообще не смущают? — киваю на свору бродячих собак.
