– Ты всегда говоришь, что виноват Макс. Да, он идиот. Я знаю, на что он способен, он может поступить как хорошо, так и плохо, но… Я не хочу в это верить. Я не хочу верить в то, что он тебя подставил в таком деле. Понимаешь? Несмотря на то что я в курсе… Кхм… Ситуации. Может, ты просто захотела скинуть вину на него, думая, что раз он правда делал что-то нехорошее, то тебе обязательно поверят. Тем более появились очевидцы, которые сказали, что видели, как ты звонила, и слышали, что ты говорила. Еще в полиции говорили, что звонила девушка.
– Какие еще очевидцы?
– Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, кто это, и ты про них сказала, что они просто плохие и плохо поступали в прошлом, поэтому ты не виновата? Слушай. Я не могу верить кому-то определенному сейчас, слишком много «за» и «против». Но сейчас я больше склонен верить, что это действительно была ты.
Не нашлось слов, чтобы ответить ему сейчас. Прожигающий, испепеляющий, но такой отчужденно холодный взгляд Жени убивал меня.
– Иди домой. Я не хочу тебя видеть, сегодня как минимум. Алена тоже.
– Пожалуйста… Почему я, черт возьми, должна умолять тебя?
Он развернулся и опустился на колени, продолжая красить школьный плинтус. Обессиленная и опустошенная, я вернулась на первый этаж и вышла из школы. Куда идти, где пропадать до самого вечера, чтобы потом прийти домой и молча завалиться спать?
Неизвестно, как тянулось время, быстро или медленно. Его словно не было. Я просто-напросто словно заплутала, праздно шатаясь по пришкольным улицам с потерянным видом. Много частных, старых-престарых домов осталось позади. Лесные тропинки, проселочные дороги, совсем скоро – дачи. Как я добралась сюда, я не помнила, помнила лишь красный указательный знак и вывеску с перечеркнутой надписью «Белый город». От нашей школы до границы города было рукой подать, как оказалось.
Малиново-желтый закат, похожий на мягкий ванильный зефир с приторно-сладким запахом, приковал мой бездумный взгляд. Я сидела за чьим-то полузаброшенным дачным домиком на иссохшем, источенном червями бревне. Муравьи ползали по рукам и ногам, неприятно щекотали, но это не имело значения.
Внутри ничего не осталось, кроме гадкого, разъедающего, будто какие-то токсичные отходы, чувства – подавляющего черного одиночества. Оно медленно, но так мучительно и крепко впивалось в меня.
В ненавистный дом, разбитая и подавленная, я вернулась поздно вечером, около одиннадцати. Мать встретила меня недовольным и требовательным взглядом, усадила за стол и попыталась накормить. Кусок не лез в горло, я полностью ушла в себя.
Я застряла в своем внутреннем мире, который так нежданно превратился в убийственную черную дыру.
Прошла ночь. Прошел день. Еще одна ночь. Еще один день. И по кругу, по злосчастному однообразному кругу. Меня посадили под домашний арест. Я не ходила на практику, а только лежала в кровати. Я пыталась читать книги и иногда рисовать, но сконцентрироваться на чем-то было крайне сложно. Практически нереально.
Воспитательные беседы матери, мягкие разговоры взволнованной бабушки, коротенькие фразочки отчима, а затем его признание: «Меня мама попросила. Будь добрее к нам, ладно? Пойми, мы не хотим тебе зла, мы хотим помочь» – это все ни к чему не привело. Никаких выводов я не сделала и не собиралась делать. Они просили быть добрее, просили понять их, принять их помощь. Но это, черт возьми, никакая не помощь. Когда мне нужна была поддержка, они продолжали давить на меня. И теперь они просят понимания и ласки, хотя сами даже не пытались понять.
Да, я девочка. Да, я взрослая девочка. Да, я подросток. Но я имею право на нормальную жизнь. Ядовитая обида засела внутри и не отпускала. Чувство невыносимой несправедливости преследовало и не давало уснуть. Я словно сломалась, разбилась на кусочки без шанса собрать их воедино.
Я не знала, сколько прошло дней и ночей в таком состоянии, когда не хочется ничего. Много? Наоборот, мало? Это было неважно; лето давало возможность забыться и потеряться в проклятом течении секунд, минут, часов. Я слышала голоса. Глубокой ночью мама выбиралась на кухню, и они с дядей Владом разговаривали. В квартире, наполненной тишиной, как аквариум водой, голоса звучали особенно отчетливо:
– Что мне делать?
– Не знаю…