Я тоже не знала. Ничего уже не знала. Постепенно их разговоры о деньгах, угасающих чувствах, о тяжелом кризисе и о «никто же не знал, что на нашу голову свалится такое испытание в виде взрослой Насти…» переросли в громкие эмоциональные обсуждения, а позднее – в полноценные ссоры. Наша и так некрепкая семья трещала по швам, словно изношенная ткань. Они ссорились из-за меня. Из-за того, что вместо ребенка в их семье – выродок, которого приходится содержать и воспитывать. Из-за того, что нет образованной женственной девушки, есть я, которая проклинает себя за это.
Такие слова заставляли меня плакать. Осознание того, что по факту моей семьи больше нет и не будет, что именно я разрушила ее своим поведением, придавило меня тяжелым камнем вины.
От бессилия опускались руки, но я решила, что пора начать делать хоть что-то, хотя бы вид, что у меня все так же хорошо, как и в Санкт-Петербурге. Для начала стоило вернуться в школу в последний день практики и попытаться снова раскрыть друзьям глаза на правду.
Восстановив страничку в социальных сетях, я пожалела об этом сразу же. Кто-то ее взломал, а потом администраторы заморозили ее из-за «подозрительной активности». Куча, нет, даже целая волна порноматериалов была разослана от моего имени. На аватарке стояла голая Меган Фокс. Я вычищала это полчаса, после чего вернула странице первоначальный облик и написала Жене, который еще каким-то чудом не добавил меня в черный список. У Алены я уже давно, видимо, там была.
Сделать этот шаг оказалось не так просто, как казалось. И лучше бы я его не делала.
В сердцах я кинула телефон на пол, отчего по экрану пошла легкая трещина. На шум сразу прибежала бабушка, с раскрытым ртом оглядела комнату и взволнованно спросила:
– Настенька! Что случилось?! Что такое?..
– М-м-м… Все хорошо, бабуль, – едва сдержав приступ необоснованной агрессии, ответила я, поднялась и принялась доставать из шкафа первую попавшуюся одежду. – Я пойду на практику.
– Ох… Как хорошо. – На ее губах расплылась заботливая мягкая улыбка.
Порой я терялась в догадках: откуда в человеке, прожившем многие годы и пробравшемся через самые трудные жизненные ситуации, столько доброты? Неподдельной доброты. Какую истину знала моя бабушка? Почему не поделится со мной, чтобы мне жилось так же легко?
– Ты идешь на занятия?
– На практику, бабуль.
– А она разве не кончилась? Июнь подходит к концу…
– Правда? – искренне поразилась я.
– Правда, внученька.
– О… Тогда я обязательно должна наверстать пропущенные дни.
Бабушка поверила моему оптимизму, дала денежку на сок и отправила меня «хорошо поработать», пообещав, что не скажет маме про мою отлучку. Впрочем, той, кажется, уже было все равно.
Я вышла из дома и направилась в сторону шоссе. Это не была попытка бежать из города, конечно, – слишком опрометчиво и глупо с моей стороны. Скорее, меня с подозрительным мазохизмом тянуло окунуться в прошлое. Тянуло его проанализировать и, может быть, в чем-то разобраться; тянуло… В поле, к заброшенной больнице, в подвале которой я провела почти всю ночь. Планы посетить практику отменились сами собой, да и толку никакого от них не было. Увидеть еще раз Максима, увидеть Женю, Алену, узнать о том, что Саше не стало лучше, получить втык от учителей и соврать о липовой болезни. Зачем этот цирк? На него у меня не было сил.
Порывистый ветер развевал мои немного отросшие волосы, ласкал кожу и успокаивал. Он будто бы выгонял дурные мысли из головы, как сквозняк выветривает едкий запах ацетона. Я остановилась ровно на половине пути. Справа простиралась широкая бесконечная дорога, а слева – бескрайнее блеклое поле.
Оставалось еще минут сорок пути до больницы, но внезапно я задалась вопросом: зачем я туда иду? Что мне это даст? Скорее снова сделает больно, напомнит о том, что в некоторых моментах я бессильна что-либо изменить. Это – один из таких моментов. Когда все действительно рушится, сходит с привычных мест и меняется. Наверное, нужно просто приспособиться? Научиться выживать в этом ведьминском вареве? Я запрокинула голову, прикрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула. Хотелось просто идти… Я шла и освобождала себя, свои мысли, говоря с собой вслух, как ненормальная.
– Не верю… Не хочу! Не буду. Не со мной это все. Меня не… не имеют права так обижать! Никто!
И, признаться честно, от этого мне полегчало.
Я добралась до школы к шести вечера и все-таки объяснилась с учительницей, сказав, что чувствовала себя все это время отвратительно: отравилась, заболела и вообще сгинула от проклятия. Вздохнув, она все-таки согласилась выставить мне половину пропущенных дней, а остальные засчитать как болезнь. Летняя практика была с горем пополам закрыта.