– Да причём тут – было-не было, когда тебя товарищ попросил, – не принял извинений Гутенко. – Помнишь, какие планы строили: всё захватить, всех подмять, и – единой колонной ломимся в первые ряды!.. Вот ты б меня попросил, я б как угодно извернулся, а за что посадить нашёл бы. Потому что друг! А ты, получается, при первом шухере своего сдал. И ради кого? Вот скажи, какая тебе от этого дедка польза?.. Окатыч уверен, что ты с него поимел. Если бы! Тогда б хоть по-человечески понятно… Э, что с тобой! Ты не с Афгана, ты со школы контуженный.
Махнув безысходно рукой, Вольдемар удалился.
(Июль 1986 года. «Комсомольская экономика»: 1) НТТМ (07.86 года. ЦК КПСС – «Положение о структуре и руководящих органах системы н-техн. творчества молодёжи». Через договоры с предприятиями; 2) Центры организации досуга молодёжи. Доходы от деятельности – «на решение уставных задач, политико-воспитательную работу, развитие детского творчества». Центрам – право ВЭД, хоздеятельность с гос. и иными пр-ми. Освобождение от подоходного налога; 3) кооперативы при комитетах комсомола.)
Перед началом рабочего дня Константин Павлюченок забегал за почтамт, совал две копейки в автомат АТ-4 и жадно подставлял оплывшее лицо под пульверизатор. Дыхнув на собственную ладонь, принюхивался, перебил ли одеколон запах перегара. Причёсывался перед телефонной будкой с оборванной трубкой.
Лишь после этого, несколько освежённый, выходил из-за угла и по асфальтовой дорожке чинно шёл к трёхэтажному зданию обкома комсомола, что на площади Ленина.
Степенно поднимался на второй этаж, в отдел рабочей и сельской молодёжи. Отпирал дверь с латунной табличкой – «Завотделом Павлюченок», ничем прочим от других дверей не отличающуюся.
Зато внутри кабинет поражал своей нестандартностью. Первое, что бросалось в глаза, – пришпиленный к стене ватман с витиеватой вязью поверху –
По утрам завотделом обкома комсомола проезжал на служебной машине по Московскому шоссе, мимо комбинатовских корпусов, жадно вдыхал запах сероводорода.
– Аж пробивает, – блаженно шептал он. Водитель удивленно косился.
Связи с комбинатом Павлюченок не порывал. Там шла другая, живая жизнь. Шаг за шагом продвигалась реконструкция. Сносились устаревшие цеха, поднимались новые производства.
– И моя идея могла бы в струю попасть, – вздыхал Котька. Изредка, когда становилось вовсе невмоготу, доставал он папки с диссертационными набросками, что до сих пор лежали в левом верхнем ящике стола, перелистывал, обновлял цитаты из пленумов и выступлений Генерального секретаря. Тем и ограничивался. Но возникало ощущение, что день прожит не зря.
Как-то в кабинет заскочил Оська Граневич – член обкома комсомола от Химкомбината. Увидел чертёж.
– Ишь ты! – подивился он. Выдернул из карандашницы отточенный карандаш, пририсовал пару линий. Павлюченок завистливо сглотнул, – за десяток секунд Граневич уловил то, над чем сам он бился неделями.
– А вообще толково, – оценил Гранечка. – Зря ты ушёл. Вместо чтоб груши здесь околачивать, возвращался бы в КБ.
– Думаешь, ещё не поздно? – Котька облизнул пересохшие губы.
– Отчего поздно? Тебе там самое место.
Ещё раз вгляделся:
– Нет, в самом деле что-то проглядывает.
Склонил курчавую голову на бок, прищурился оценивающе. Вновь схватил карандаш, чуть изменил угол. – Вот если в этом направлении перерассчитать – как тебе? Приходи в самом деле. Посидим вдвоём. Помаракуем.
У Павлюченка от головокружительной перспективы заныли зубы. Тем более слово Граневича становилось на комбинате всё весомей. В нём видели будущее светило.
«Ну чего, в самом деле, робею? Поставить вопрос ребром перед Девятьяровым – не может, чтоб не отпустил!» – уговаривал себя Павлюченок. Но всё не решался.
Котька оглаживал схему, будто рисунок желанной, не давшейся женщины. Ощутив першение в носу, подходил к комсомольскому знамени. С чувством высмаркивался. Перед зеркалом на трюмо оттягивал мешки под глазами. С неприязнью оглядывал ладную «тройку».
Сейчас бы клеша, батничек с планкой и – по Вольного Новгорода с бабёшками.
Увы! Знаменитая ковбойская шляпа и расклешённые джинсы с бубенчиками пылились в недрах домашнего гардероба.
– Да, ходячий труп ответственного идиота, – констатировал Котька. Удрученно вздыхал:
– Прав Поплагуй. Это мы умеем: убить себя в себе самом.
Котька с ожесточением растирал уши. Распахивал кабинет. Озабоченно похлопывал в ладоши.
