При участии графа Мещерского на турбазе «Лисицкий бор» организовал «Колдовские рассветы». На волжских берегах стали лагерем десятки рок-групп. Параллельно была проведена выставка художественного авангарда.
Всё это выглядело эпатажно и вызывающе. И не могло не вызвать противодействия.
Местный райком комсомола, от организации «Колдовского фестиваля» отстранённый, составил докладную в верха: «Главная цель фестиваля – популяризация лучших образцов отечественной рок-музыки. Однако организаторы, пользусь бесконтрольностью, пригласили некоторые скандальные рок-группы, чьё участие превратило молодёжное мероприятие в демонстрацию моральной распущенности и идейной незрелости. Это стало возможным потому, что к постановке фестиваля не был привлечён комсомольский актив района».
Подкатили, откуда ни возьмись, и тяжёлую артиллерию. По молодёжным ансамблям с трибуны Союза писателей вдруг выпалил Сергей Михалков: «Пресловутые ансамбли – зараза, нравственный СПИД, средство одурманивания молодых людей, почва, на которой может расти всё что угодно, – от наркомании до проституции, до измены Родине».
После чего ЦК комсомола предложил обкому дать оценку допущенным перегибам.
Но Девятьяров оказался неожиданно гибок. Умудрённый аппаратчик не отреагировал ни на кляузу, ни на брань в прессе, ни даже на ругань Михалкова. Больше того, – проигнорировал требование ЦК о наказании виновного. И оказался провидцем.
Молодёжные «тусовки», проводившиеся под крылом обкома комсомола, добавляли авторитета руководству обкома, а лично первый секретарь заработал среди молодёжи области репутацию «крутого» перестройщика.
Когда на следующий год «Колдовской рок-фестиваль» был объявлен ежегодным – с приглашением молодёжных групп со всего Союза, открыл фестиваль лично первый секретарь обкома комсомола.
Предстояли выборы в горисполком. И в преддверии выборов для Девятьярова стало важным то, чем ни мало не интересовался прежде, – людские симпатии, и прежде всего, конечно, молодежи. Безгласные массы стали вдруг электоратом. В обиход входило словечко рейтинг. Уровень популярности. И популярность эту секретарю обкома комсомола столбил Поплагуев.
Ни от кого не зависел Алька Поплагуев, ни перед кем не заискивал. Формально подчинялся Робику Баулину как руководителю Координационного совета НТТМ. Но и у Баулина хватало ума не досаждать ему мелочной опекой – никто не приносил в обкомовскую кассу столько денег, сколько гораздый на выдумки Поплагуев.
А вот сам Котька ощущал себя на отшибе, на отмели. От бестолковой, бесцельной суеты его мутило.
– Что-то пальцы трусятся, – жаловался он при встречах Альке.
– Тебе бы не похмеляться. И всё нормализуется, – подмигивал тот.
– Единственное средство от похмелья – не пить накануне. Но уж очень дорогое, – отшучивался Котька – в прежней скользящей манере.
– Потому что живёшь на цыпочках, – напирал Поплагуев. – Сколько уж говорили, – кончай жить чужой жизнью. Не в кайф комсомол, так уйди, наконец. Положи Девьятьярову заявление и – с пионерским приветом! Охотников на твоё место – отбоя не будет. Вернёшься на комбинат, восстановишься в аспирантуре.
– Да, хорошо бы, – соглашался Котька. Вспоминал неулыбчивого первого секретаря, сейф с заветной папочкой и пугался.
– Тебе легко говорить. Вишь как повезло. А у меня шаг влево, шаг вправо – побег. Но – дай срок!
Алька отступался. Он давно увидел то, чего не замечали остальные: у грозного комсомольского функционера налицо был полный паралич воли.
Всякий раз, перепив, Павлюченок объявлял жене, что отныне она его недостойна, и с криками и плачем выставлял к матери. Ехал в открывшийся, первый в городе ночной клуб. Там же, в гостинице «Берёзовая роща», снимал штабной номер-люкс и обмывал освобождение от семейной жизни, как День Победы. Чаще всего вместе с наперстником и собутыльником Алькой Поплагуевым. Люкс не пустовал. Барменши, официантки, первые по стране «банщицы» привечали щедрого и любвеобильного Баюна.
Дня через три-четыре, перебродив, погружался в сомнение. Покупал цветы и конфеты, звонил в дверь тёщиной квартиры, устраивался на подоконнике и ждал. Через полчаса дверь открывалась, и семейство переезжало обратно.
– Что тебя всё мотает? Развёлся б уж разом, – сетовал Поплагуев.
– Ништяк! Еще годик-другой потерплю. Парня на ноги малёк поставлю и – тогда уж будь спок! – потрясал кулаком Котька.
