Лицо прокурора сделалось бурым.
– Хочешь спросить, сажал ли их? – яростно обратился он к Земскому. – Сажал. И ещё десять раз посадил бы.
– Как шпионов?
– Шпион – не шпион – то детали! Я за государство радел. На рубежах, так сказать, Родины. Знаешь, сколько их хлынуло тогда через границы?
– У Мещерских, напомню, было разрешение на въезд от советского консула в Париже.
– Плевать! У консулов своя работа, у нас своя! И свои были установки. И я их выполнял! – выкрикнул Поплагуев.
– Установка! – тяжко повторил Земский. – Какая? Семейное гнездо разорить? Отца, двадцать пять лет о Родине мечтавшего, – ликвидировали, жену – по зонам. Сына!.. Сына помнишь? Алексей. Малолетка. Ныне – приятель твоего Альки. Позавчера здесь в гостях был.
– Тогда понятно, – прохрипел Михаил Дмитриевич.
– Он после заключения в нашей области поселился.
– Не знал, – с досадой произнёс прокурор. – Представляю, что он здесь наговорил, сиротинка невинная.
Тамара заёрзала.
– Пальцы ему ты ломал?! – она вперилась в прокурора.
– Пальцы? Какие?.. Нет, конечно. На то люди были…
Михаил Дмитриевич вдруг ощерился.
– А вообще, по какому праву?! Что? Думаете, ущучили? Время такое было. Работали на износ. Себя не жалели! Засучив рукава, Родину защищали.
– Фальшивыми обвинениями?! – втиснулась Тамара. – Правильно Мещерский назвал тебя палачом.
– Я – палач? Я – Гулаг?! – вскричал жестоко уязвлённый Михаил Дмитриевич. – Вот уж наслушался вдосталь. Нельзя подходить к другой эпохе с теперешними требованиями. Я против всей страны?.. А доносы миллионами кто писал?! Поплагуев? НКВД? А кто в Киеве евреев-соседей в гестапо сдавал, лишь бы комнатёнку перехватить? Десятки лет бок о бок, всем делились, а вышел случай и – сдали! А кто от репрессированных отказывался? Подними сейчас архивы, и ни одной семьи незамазанной не останется! Народ во все времена и при всех режимах паскуден. Дай волю – и говно наружу попрёт. Думаете, сейчас иначе? Воскреси ныне ГУЛАГ, и тотчас отыщутся сотни заплечных дел желающих. Они при Сталине не жили, про ГУЛАГ знают, что бяка. А дай волю – и опять попрут. Нет уж, все одним миром мазаны! Я-то как раз за идею стоял. Да, бывало, не сдерживался, потому что душа по молодости кипела. Но даже если случалось руку на врага поднять, то совесть у меня чиста! Я всю жизнь – бескорыстный солдат партии! И тогда, и доныне!
Земский бесстрастно сдвинул со стола салфетку. Открылось колье.
– От Мещерского, – скупо произнёс Земский.
Бурый, всё понявший, прокурор засопел. Зыркнул исподлобья, успев разглядеть одинаковую брезгливую мину на лицах мужа и жены.
Сгрёб колье в карман пижамы. Тяжело опершись о столешницу, поднялся.
– Полагаете, добро совершили? Ура, фанфары? Негодяй изобличён. Чего добились? Ну, разрушили семью. Пресекли молодую жизнь. Я, может, ею одной и дышал, ягодкой моей. И сын отныне, – считай, что тоже нет… Вам оттого легче дышится?!
В случайность совершившегося не поверил ни на секунду. Зашаркал к двери.
Земские провожали его взглядами. В квартиру входил человек в глубоком горе. Пожилой, но всё ещё крепкий. Сейчас, со спины, уходил, приволакивая ноги, рыхлый распадающийся старик. Будто разваренный в кипятке судак.
– А ведь он прав, – неожиданно произнёс Земский. Жена вопросительно повернула голову.
– Подлость в нас впиталась. А человек должен стыдиться делать подлости. А нет стыда, то хотя бы бояться. Если не распахнуть архивы – с публичными судами, обвинением, – не излечимся. Никакие перестройки без покаяния ничего не изменят. В горлопанство изольются. Потому и ныне всё вкривь заваливается.
За время работы в милиции Даниил Клыш сильно переменился. Что называется, заматерел. Во время дежурств по райотделу регулярно выезжал на происшествия: кражи, аварии, угоны, драки, тяжкие телесные повреждения. И всё чаще раскрывал преступления на месте. Под патронажем Лёвушки Алексеева закончил и направил в суд несколько десятков сложных, многоэпизодных дел. Так что через короткое время к нему самому стали прибегать за советом и помощью.
У него даже появился собственный стажёр: Гутенко, после третьего курса Высшей школы милиции переведённый из ОБХСС в следствие. О прежней обиде Вальдемар, казалось, думать забыл. Стремясь проявить себя в новом качестве, Клышу, что называется, заглядывал в рот.
