– Фёдорыч! Я всё думаю о тереме. Всё-таки много в него вложено. Хотел передать городу. Едва рот открыл – тотчас всякие комиссии налетели, – то без согласования, это без разрешения. Назавтра какие-нибудь эпидемиологи. Следом – санинспекция. Сунешь в лапу – уйдут. А если меня не будет, и совать станет некому? Уеду – разворуют, а не выйдет растащить – сожгут, как родительское имение в семнадцатом. А я его под Кижи делал. Да и не совсем под Кижи. А на свой лад. Может, как-нибудь под музей комбинатовский оформишь. Тогда уж руки загребущие не дотянутся.
Земский скупо кивнул. По лбу его заходили морщины.
– Я пока полностью дом не освобождаю, – заторопился Мещерский. – Полно ещё раритетов. А уж как всё распродам, так разом и документы подпишу. Но места на участке хватает. Так что можете уже сейчас под комбинатовские нужды использовать. И мне спокойней, что под присмотром.
Он выложил на стол связку ключей.
– Вымогают, значит?! – процедил Земский. Всё это время он думал о своём. – Больно много развелось нынче халявщиков – возле чужих денег попастись. Пока эта зараза не укоренилась, надо бы руки поотбить… Чтоб показательно. Может, чуть присмиреют. Для начала прокурорскую проверку наладим… Отец дома? – обратился он к Альке.
Тот скользнул взглядом по напольным часам.
– Отец по утру в Москву уехал. Срочно вызвали. Они сегодня с матерью в Дом профсоюзов на торжественное собирались. Может, вернулся… Узнать?
– Да. Если дома, попроси заглянуть.
Понятливо кивнув, Алька подскочил к телефону.
– Отца, оказывается, задерживают, – сообщил он спустя минуту. – Мама пока одна дома. Обещала, как соберётся, зайдёт.
– Ладно. Сам после доведу, – пообещал Земский. – Жаль тебя терять. Мужик ты штучный. Ну да, как говорится, насильно мил не будешь… Посошок?
– Фёдорович! Я ещё и с другим к тебе шёл, – Мещерский повертел рюмку. – Следи во все глаза, чтоб из-под тебя самого комбинат не вымыли.
– Кто?! Эк, гляжу, страху на тебя нагнали, – Земский демонстративно расхохотался.
– Те же самые, ушлые. Ты закон о кооперации внимательно читал?
– Ну, читал.
– А я без «ну». Штудировал. С дополнениями и приложениями. И в нем прописано «Создание кооперативов при предприятиях».
– И что с того?
– Да то, что весь смысл искажён. Кооперативы – задуманы как конкуренция государственному сектору. А если их при предприятиях создавать да включать в цепочку как посредника, – все оборотные средства там и осядут. Вымоют деньги начисто.
– Опять сказки рассказываешь, – Земский набычился.
– А вот и не сказки! – вклинился Алька. – Мне самому на днях ухарь один с писчебумажной фабрики предложил заключить договор, чтоб сырьё будто через моё НТТМ поступало. А разницу «пилить».
– Эва куда двинулось! – Земский озадаченно огладил лысину. Шлёпнул с силой. – Только мы-то не писчебумажная шарага. Кто позволит могучие предприятия на виду всей страны разворовать? Завтра же пересажают!
– Это пока все сажающие на одной стороне, – возразил Мещерский.
– Да я за комбинат глотку перегрызу! – взревел Земский. Тамара, знающая мужа лучше других, выхватила у неспешного гостя бутылку и быстро разлила коньяк по рюмкам. Всунула в руку:
– Остынь! Вечно ты, прежде чем вникнуть, с полоборота…
Щёлкнула входная дверь. Перестук каблучков. В комнату впорхнула Марьяна Викторовна, в облегающем бархатном платье с глубоким декольте, прикрытым сверкающими украшениями. На шпилечке. Свежая. Благоухающая ароматом «Дзинтарса». Раскрасневшаяся от сознания собственной неотразимости.
– Марьянка! Ах, хороша! На диво хороша! Прям молодка! – всплеснула руками Тамара. Потянулась с поцелуем, демонстративно убрав руки. – Только с кухни. Так что не дотрагиваюсь, чтоб такую красоту не исподлючить.
Подошёл поздороваться Земский. С удовольствием чмокнул в щечку:
– Марьяна коса – дивная краса. Ты нам насчёт возраста раньше не врала? Да тебе и сейчас – будто только с выпускного бала. Алька! Это точно твоя мать?.. А ну-ка, крутнись!
Счастливая Марьяна Викторовна изобразила танцевальный поворот.
Алька, редко видящий мать столь беззаботной, смотрел во все глаза.
Марьяна заметила, наконец, незнакомца, медленно к ней направившегося.
– А это знаменитый по городу Колдун, – представил того Земский. – Он же граф Мещерский. Граф, кстати, всамделишный. А Колдун, потому что десяток раз пытались посадить, а он всё меж пальцев ускользает.
– Миша с утра в Генпрокуратуре на каком-то межобластном совещании, – произнесла Марьяна Викторовна, догадавшись, что просьба к прокурору зайти как раз и связана с этим гостем.
Мещерский подошёл к ручке, скользнул взглядом по шейке, по украшению. Внезапно отпрянул. Лицо сделалось озадаченно-беспомощным.
– Что, Ваше сиятельство, помертвел? – заметил Земский. – Марьяна-коса – дивная краса с ног сбила или ожерелья такой красоты не видел?
– Видел. Но давно, – не своим, просевшим голосом ответил Мещерский. Он всё не отрывал глаз. – Только это не ожерелье – колье. Это ведь знаменитая «Скифия». Не ошибаюсь?
– В первый раз слышу, – с лёгким удивлением ответила Марьяна Викторовна. – Наверняка знаю только, кто подарил. Муж любящий.
Она подмигнула сыну.
