– Бутоны из бриллиантов крепятся на платиновой основе, – Мещерский всё не отводил глаз от колье. – Это так называемый большой гарнитур: серьги, браслет, кольцо…
– Может быть, – несколько принуждённо ответила Марьяна Викторовна. – Но я ношу то, что получила в подарок. Что было изначально, то на мне.
– Таких колье на весь свет десяток, – глухим голосом сообщил Мещерский. – У них общая особенность: подвеска из чёрного жемчуга в форме капли.
Он всё силился разглядеть камень, завернувшийся под бархат.
– А здесь тёмно-синий! – Марьяна Викторовна, несколько раздражённая, потянула колье вверх. Обнажился нижний, самый крупный камень – насыщенного синего цвета. – Выходит, ненастоящее… И Бог-то с ним. Зато муж настоящий!..
– Да что это с Вами?! – выкрикнула Тамара. Она уж давно беспокойно присматривалась к посеревшему гостю.
Мещерский в самом деле сделался словно не в себе. Попятился на ослабших ногах, принялся опускаться. Сел бы на пол, если б Земский быстро не подставил под него стул.
– Эк Вас хватило, Ваше сиятельство! – с озадаченным видом произнёс он. Счёл нужным разрядить обстановку. – Граф у нас изысканный ценитель. С его мнением, знаю, московские ювелиры считаются… Все разъяснения получил или надо объяснить, почему тёмно-синий, а не серо-бурмалиновый? – он расхохотался ненатурально.
– Итак знаю, – ответил Мещерский. – Чёрный я расколол в три года. Молоток первый раз в руки попал, ну и… Пришлось отцу заказывать другой камень.
Он отёр взмокший лоб:
– Надо же. Вообще-то я не потею.
Воцарилось тревожное молчание.
– То есть Вы хотите сказать, что это колье – ваше? – пролепетала Марьяна Викторовна.
– Там сзади зажим, – припомнил Мещерский. – Если через лупу – видны буквы.
– Разглядывала, и не раз. ФМ. Полагала, это клеймо ювелира.
– Феоктист Мещерский. Мой отец. Пометил драгоценности перед репатриацией в СССР. Их потом все отобрали при обыске. Вот ведь какой круговорот вещей в природе.
Он жалко, уголком губ улыбнулся.
Марьяна Викторовна, путаясь, судорожными движениями принялась расстёгивать колье. Алька кинулся на помощь.
– Нет, нет! Это ваше, – вскрикнул Мещерский. – За сорок лет через сорок рук, должно, прошло. Какие тут претензии?.. Жаль, мама не дожила. Она до последних дней была уверена, что… Выходит, была права.
– Что украл следователь? – стиснутым голосом произнесла Марьяна Викторовна.
– В описи-то их не оказалось. Я запросы делал. Потом, если б официально, через государство… Гарнитуры-то считанные. Да и перстни заметные, броши. Одна – из дома Романовых. Где-нибудь да всплыло бы. В музее ли, на аукционе. Я отслеживал. Ничего! Мама считала, что из-за них нас и посадили. До самой смерти себя корила. Понимаете, мама всегда была чрезмерно… открытая. При досмотре назвала подлинную стоимость (по оценке парижского ювелира)… и к вечеру нас всех арестовали. Если допустить, что цель на самом деле – присвоить драгоценности, тогда и арест логичен. Чтоб следов не осталось.
Земский налил рюмку коньяка. Протянул гостю. Тот, при общем молчании, проливая, выпил. Острый кадык бегал вверх-вниз.
Земский глянул вопросительно на Марьяну Викторовну.
Марьяна кивнула, соглашаясь. Спохватившись, показала глазами на сына.
– Алька! – попросил Земский. – Ты бы сходил домой. Мало ли, – отец позвонит.
Алька набычился:
– Ага, как же! Совсем меня за болвана в преферансе держите. Никуда не пойду.
Расставил ноги, словно на палубе, в ожидании волны. Крепко охватил за плечи ослабевшую мать.
Ошарашенная Тамара впилась пальцами в спинку кресла:
– Да чего уж в самом деле? Не так, так по-другому узнает.
Кивнула мужу.
Земский прокашлялся.
– Фамилию следователя не припомнишь?… – выговорил он через силу.
– Вот уж вовеки не забыть… – Мещерский показал переломанные пальцы. Увидел перекосившиеся лица, распахнутые в ужасе глаза Альки, пресёкся. – О господи!.. Полагал, однофамильцы, – выдавил он.
Марьяна Викторовна обвисла, поползла вниз. Сын едва успел подхватить.
– В спальню, в спальню неси! У меня там нашатырь! – выкрикнула тётя Тамарочка. Побежала впереди.
Мещерский сидел, оглушённый. Потирая виски. Наконец, поднялся. Качнуло, так что пришлось ухватиться за спинку стула. Земский сделал движение поддержать.
– Ничего, ничего, – остановил его тот. – Это от внезапности. На воздухе отпустит… Пойду я, Фёдорович! Вот уж впрямь – нежданно-негаданно.
– Колье? – напомнил Земский.
Мещерский отмахнулся.
Спустя полчаса из спальни вышел Алька, всё ещё смятённый.
– Вроде, успокоилась, – сказал он. – Там тётя Тамарочка хлопочет. Кто ж отец-то, получается?
Земский разлил. Он всё искал слова успокоения.
– Ты уж взрослый, Алька. Иной раз и такое доводится пережить. Но всё-таки не один. Какие бы мысли в башке не вертелись, помни: мы все у тебя есть. Как были, так и есть. А ты у нас.
Он с тяжким выдохом выпил. Спохватился. Протянул колье.
– А вот Граф-то как раз один… Пустой ушёл. И как бы не в себе. Возьми такси, отвези. Успокой, если сможешь. Хотя… Будто гранату под ноги! Всех разом шибануло.
Проводив Альку, Земский вернулся к столу. Угрюмо налил себе полный фужер. Приподнял, будто чокаясь с лешим на шкафу.
