– Да, это одна из центральных проблем, и над ней мы должны думать постоянно. Но в то же время для ее решения было бы вполне достаточно, чтобы сеттльмент[39], эта мусорная куча международной буржуазии, не думал за нас! Я, возможно, невежливо выразилась, но неужели вы считаете, что у нас, китайцев, не может быть своих идей, как избавиться от вооруженных сил других стран, навалившихся на нас со всех сторон?
Санки задумался о «проблеме мусорной кучи», как она выразилась, и снова покачал головой.
– Оказывается, вот в чем дело – в мусорной куче.
Похоже, так и есть – гибнут ли страны, возвращаются ли они к жизни, решение этого вопроса лежит на дне «мусорной кучи», многонационального сеттльмента, сложившегося в этой колонии.
От принесенного супа поднимался пар. Санки, потянувшись к нему, рассмеялся и сказал:
– Извините, я нередко забываюсь, когда разговариваю с интересным собеседником. Вы, пожалуйста, не сердитесь.
Он чувствовал аромат изысканной красоты, исходящий от Цюлань, – аромат истинной китаянки.
– Я совсем не собиралась говорить с вами так сурово сегодня. И еще, простите, что не оказала вам радушного приема, который порадовал бы вас…
– Ничего, достаточно уже того, что вы произвели меня в востокофилы.
– Ох…
– В сущности, я не старался спасать вас… Уверен, что я точно так же пришел бы на помощь к любому, не только к вам. Более того, те мои действия вообще противоречат вашему марксизму. И теперь я думаю, что после того, как я рассказал вам о своих настроениях, вы, вероятно, не захотите встретиться со мной еще раз, посему – прощайте.
Полный гордости, как покаявшийся грешник, Санки спустился по скользкой керамической лестнице. А Цюлань резко швырнула веер на круглый стол из черного палисандра.
Выход из городских трущоб к реке был захламлен. Вокруг волнами расходился скопившийся мусор. О-Суги отправилась к дому Санки в надежде на его возвращение. В сумерках при гаснущих лучах солнца белело ее накрашенное лицо. Поверх грязи лохмотьями ложился туман. Между ям с мусором проплыл, пошатываясь, черный гроб. Рядом с лавкой подержанной обуви, разложенной на речном берегу, ребенок-продавец изучал темное нутро башмака.
В лоснящейся толпе согнутых под грузом кули о-Суги заметила фигуру Санки.
Развернувшись, она в смятении пошла в обратную сторону.
Дыхание участилось. Вскоре она с ним увидится… Теперь о-Суги знала, как можно растопить холодное сердце Санки. С тех пор как она десять дней назад последний раз вышла из его дома, она научилась быстро распознавать истинные намерения мужчин и угадывать их тайные желания. Спина о-Суги напряглась, словно почувствовав направленный в нее взгляд, она на миг забыла о своих многочисленных клиентах. Обезьяна балаганщика, устав танцевать, пристально рассматривала кожуру банана в водосточной канаве. Старуха, ковыряя в гнилых зубах, вышла из трущоб и, присев на край лодки, стала облизывать медяки.
Санки шел вдоль берега, приближаясь к о-Суги сзади, не обращая, впрочем, на нее внимания. Наконец они поравнялись друг с другом. Она сосредоточенно смотрела в противоположную сторону, на подернутую туманом реку. На поверхности воды между толпящимися лодками плавали нечистоты. Санки обогнал о-Суги. Она была намерена идти вслед за ним до дома. Но прошлое, ее беспутное, неизвестное Санки прошлое этих десяти дней подавило ее желание.
Она шла за ним, держась на расстоянии. Ее накрашенное лицо осунулось. Ее любовь еще цеплялась за спину Санки, но постепенно слабела, и наконец о-Суги, окликнув проезжающего мимо рикшу, села в коляску и помчалась прочь.
Санки увидел о-Суги, когда та проезжала мимо. Она молча склонила голову в приветствии. Будто ощутив порыв свежего ветра, он остановился как вкопанный, затем схватил рикшу и погнался вслед за ней, все еще не понимая, зачем он это делает. На заваленном мусором берегу из черной пены торчала гнилая черная свая. На углу старого квартала рикшам преградила путь стена. Один повернул направо, другой налево, так они и разъехались.
О-Суги вышла в толчею своего квартала. Встав у входа в переулок, она хлопнула по плечу проходившего мимо китайца:
– Давайте сюда, заходите.
В лавке, торгующей горячей водой, из горлышка кувшина струился пар, вплетаясь в гриву извозчичьей лошади. На дне ущелья из жестких как дерево сушеных овощей блестела, возвышаясь горой, свежая рыба-лапша.
Санки ел, сидя перед разбитым зеркалом. На стене висел телефон, по которому давно никто не звонил, а позабытый всеми календарь выставлял напоказ прошлое. В цветочной вазе поникли увядшие ирисы. Санки старательно стирал воспоминания о Фан Цюлань. Он вяло свесил руки по обе стороны стула, закрыл глаза и принюхался к запаху пищи, долетавшему с лестницы. Там кипела обычная простая жизнь. Чего же он хочет? После встречи с Фан Цюлань все его желания пропали. Санки взглянул в зеркало. Лицо – как у мертвеца под толщей воды.