– Джай Рам Дас будет до последней возможности бороться с Англией. Проблем накопилось много. Это и предоставление права верховного командования войсками национальной обороны, право экономического управления, предоставление права на прибыль от облигаций индийских государственных займов и движение против закона о монополии на соль, но прежде всего – завоевание права политических заключенных на апелляцию. Потому что из трехсот шестидесяти членов исполнительного комитета всеиндийского национального собрания двести семьдесят человек, а это семьдесят восемь процентов, в настоящее время в тюрьмах. Такое положение долго сохраняться не может. Тюрьмы переполнены борцами за справедливость. Уже пять лет – пять лет! – ожидания и попыток действовать.
Амли вынул из внутреннего кармана один из листов, полученных гектографическим способом[51], и сказал:
– Эта бумага на днях пришла от товарища из Лахора, в ней резко критикуют индийских генерал-губернаторов. Более примечательного документа я в последнее время не видел. Позиция, занимаемая генерал-губернаторством в отношении проекта о налоге на соль, который мы как раз проработали и который действительно является умеренным и здравым, по сути, показывает сомнительное положение правительства. Все индийские верховные правители, спокойно и уединенно живущие в Симле[52], не в состоянии понять страданий миллионов голодных внизу на равнине, это ясно как божий день. Более того, разве не за счет изнурительного труда миллионов они имеют возможность уединиться в Симле?
– А это не коммунистическая ли риторика? В Лахоре тоже уже неспокойно? – спросил Ямагути.
Амли, подняв глаза от бумаги, посмотрел в лицо Ямагути и сказал:
– Да вам повсюду мерещатся красные. Если так и будем бояться компартии, то великому паназиатизму придет конец.
– Ладно. Идем.
– Идем.
Ямагути первым вышел на улицу, Амли, взяв шляпу, последовал за ним. В этот момент Ямагути вспомнил об о-Суги – ведь этим вечером он хотел навестить ее.
– Вот черт, – сказал он вслух.
О-Суги, проснувшись утром, вышла на балкон второго этажа и, опершись на перила, рассеянно наблюдала за суетой внизу. На мосту, над каналом, китайская девушка, держа в руке кочан цветной капусты, так же как и о-Суги, прильнула к перилам моста и смотрела в воду. Рядом, у ног этой девушки, прямо на голой земле сидел сапожник и старательно, со скрежетом выдергивал зубами гвозди из подошвы. Перед ним появлялись и исчезали: обвешанный инструментами торговец вразнос; идущие домой моряки; трясущаяся в коляске беременная; ковыляющая как ребенок женщина с забинтованными ногами. Под мостом двигались, зеркально отражаясь, идущие по нему люди. Мятые жестяные банки, трупики птиц, вспучившаяся черная пена, кожура фруктов окружали лодку с грузом наколотых дров, пришедшую прошлой ночью, вероятно, откуда-то из Цзянсу и сейчас стоявшую неподвижно, словно вмерзшую в грязную воду.
О-Суги заметила в этой лодке одинокую старуху с шитьем в руках и вспомнила о собственной матери, которая и у нее когда-то была. Она повесилась, когда дочка была еще маленькой, и оставила ее умирать от голода. О-Суги сейчас уже почти не помнила, как в одиночку добралась до Шанхая. Она слышала от родственников, что ее отец, полковник сухопутных войск, внезапно скончался во время военных маневров, и мать одна растила дочь. И вот однажды пособие, регулярно приходившее из пенсионного управления, посчитали незаконным и постановили возвратить уже выплаченные деньги в полном объеме. Конечно, для матери о-Суги разом вернуть такую большую сумму было невозможно. Более того, она понимала, что без пенсии им с дочкой не прожить. Мать глубоко страдала, поэтому и покончила с собой.
«Дать деньги ничего не понимающему человеку, а потом требовать их вернуть – это слишком жестоко, слишком!»
Когда о-Суги вспомнила о несчастье матери, будто случившемся накануне, чистый утренний воздух, на мгновение застыв, стиснул ее тело холодом. Почувствовав, что у нее невольно потекли слезы, о-Суги стала пристально разглядывать старуху в лодке. «Кто же
Когда с поросшей травой кирпичной стенки за спиной старухи в сточные воды канала кто-то сбросил мусор, тень матери исчезла, и в воображении о-Суги одно за другим возникли лица сменяющихся каждую ночь клиентов. О-Суги, зацепившись взглядом за ветку, быстро вращающуюся в сточном канале, подумала: а что, если уговорить какого-нибудь доброго клиента разок свозить ее в Японию? Она ведь почти ничего не знает о тамошней жизни. В памяти всплывали каменная ограда замка, протянувшаяся длинной мощной стеной; ветер, поющий в ветвях сосен; скопление деревенских крыш под холодным мелким дождем; петух, уныло надрывающий горло под камелиями; и всегда одиноко стоящий на углу улицы черный почтовый ящик, напоминающий человеческое лицо, – в ее воображении мелькали только эти обрывки воспоминаний.