Откуда-то позади, из темноты закулисья, раздался не то стон, не то рев; такие звуки издают люди, находящиеся на максимальном пределе своих возможностей, когда им приходится сделать еще один рывок – и найти где-то в себе на это последние силы.
Кристина боялась оторвать глаза от арены даже на миг, словно от этого зависела жизнь Рионы, словно она страшилась пропустить роковой момент, но нечеловеческий стон позади лишь нарастал, и она все же рискнула на миг оглянуться.
И забыла, как дышать.
Посреди хаоса и суеты закулисья стоял Вит, низко опустив голову, и в обеих руках держал по проводу, уходящему куда-то в темноту. Линии татуировок у него на голове сияли нестерпимо ярким светом. По проводам бежали мелкие голубоватые искорки, а сам Вит даже слегка вибрировал от того нечеловеческого напряжения, которое прикладывал, чтобы… Чтобы сделать что?
Тут Кристина заметила, что пульсация слепящего света на арене стала замедляться, – и поняла. Вит пытался остановить платформу и выключить свет! То есть делал ровно то, что еще совсем недавно твердо назвал невозможным. Но тогда речь шла о Джаде и ее напарницах, границы возможностей были четко ему видны. А сейчас, когда на кону стояла жизнь Рионы, эти же самые границы перестали иметь для него значение, и он был готов рискнуть всем.
Вит медленно поднял голову, и Кристина невольно отшатнулась. Светящиеся линии татуировок на бритой голове, словно живые, извивались у него на лице и шее и исчезали за воротником толстовки. Огненные полосы появились из-под манжет рукавов и поползли по кистям, повторяя линии вен под кожей. В этот момент Вит меньше всего походил на человека… а происходящее вокруг – на реальность. Кристина непроизвольно задержала дыхание: казалось, еще немного, и этот свет разорвет Вита изнутри!
Все, что только могло светиться в цирке, – лампочки, софиты, прожекторы, индикаторы на оборудовании – синхронно мигнуло, а затем весь шатер и закулисье, и зрительный зал погрузились в полную темноту.
Публика не запаниковала, решив, что внезапная темнота – это часть представления, тем более что она так хорошо вписывалась в черно-белую эстетику цирка. Кристина слышала негромкую ругань техников «Обскуриона», пытавшихся заново включить оборудование. Она отчаянно хотела выяснить, что происходит на арене, узнать, как там Риона, но пока глаза еще не привыкли к темноте, и девушка не видела ровным счетом ничего. По мере того как секунды утекали, в зрительном зале начал нарастать тревожный гул. И Кристина испытала новый страх – о, эти бесконечные страхи! Что будет с обоими цирками, если они не закончат представление? Бывали ли в истории цирков массовые удаления? А может, тот Пропавший цирк, о котором ходили легенды, закончил как раз так же?
Кристина взвизгнула, когда кто-то схватил ее за руку.
– Тихо! Это всего лишь я, – услышала она голос Фьора.
Его лица не было видно, так что Кристина не знала, в каком он состоянии и пришел ли в себя после того, как погасил огонь, спасая Те, но голос, во всяком случае, звучал твердо и решительно – и давал силу. За этот голос так и хотелось ухватиться покрепче – и не отпускать.
– Готова к выступлению? – спокойно спросил фаерщик.
– Сейчас? – удивилась Кристина. – Но ничего же не работает! И там совсем темно!
– Именно поэтому наш номер сейчас будет как никогда кстати, – ответил Фьор и потянул Кристину за собой.
Она пошла за ним не раздумывая и чувствуя себя так, словно ее подхватил и куда-то понес мощный поток, и ее главная задача – не мешать, а позволить ему сделать это.
– Стой тут, – шепнул Фьор после того, как они поднялись по какой-то лесенке. Кристина догадалась, что он, должно быть, вывел ее на арену и поставил в центре замершей платформы, которая чуть не стала сегодня роковой для сразу нескольких циркачей «Колизиона». А возможно, и не «чуть не стала», а стала, Кристина же не знала, в каком состоянии находится Риона. Вдруг ее раны смертельны?
– Давайте! – шепотом скомандовал Фьор, и Кристина не поняла, кому он это. Ей? Но что именно ей «давать»? И потом, почему во множественном числе?
И тут раздался мерный бой… Кристина прислушалась… да, наверное, барабанов. Во всяком случае, каких-то ударных инструментов. Никакого мотива, просто неторопливые удары с равными промежутками времени. Они пригладили взъерошившееся в зрительном зале волнение и поглотили как шорохи и шумы публики, так и тихую ругань и суету за кулисами.
Вскоре мерный бой чуть изменился: одни звуки стали короче, другие – длиннее, одни – глуше, другие – ярче. Затем в примитивный ритм добавился звук еще одного барабана, вероятно, более маленького и звонкого, потому что его тональность была совершенно иной. Два инструмента сплели свои звуки в одну нить – и та словно завибрировала, создавая дополнительную глубину и эффект мотива.
