Шато полностью

– Садовника. – Я киваю. – Они увезли его на допрос, нашли записку, написанную Grand-mère, которая разоблачает его.

Он кивает. Я понимаю, что он уже в курсе.

– О, ты… конечно. Тогда ладно.

Его щеки заливаются краской.

– Она просто… потому что я ушел, так что…

– Я получила полную картину, Оливер. – Я чувствую, что напрягаюсь.

– Но ты не понимаешь, я не…

– Ты был здесь, занимался сексом с моей лучшей подругой, пока я спала наверху. Я ничего не упустила?

Он прикусывает губу, смущенно улыбается мне, как он делает всегда, извиняясь за что-то незначительное, например, за то, что не принял душ перед тем, как лечь в постель после шоу, и от него пахнет сигаретным дымом. Я не улыбаюсь в ответ. Это не сигаретный дым.

– Я имею в виду… да, так и было, но ты… как будто… из твоих уст это звучит хуже, чем было на самом деле.

– Не думаю, что это может звучать хуже, чем есть. Ты любишь ее.

– Как… Она тебе это сказала?

– Нет. – Я делаю глубокий вдох. Часть меня – глубокая, глупая часть – надеялась, что его первоначальной реакцией будет яростное отрицание. – Я слышала, как ты сказал это тому ужасному папаше в розовых шортах в Амагансетте.

Я наблюдаю за работой его мозга, его глаза мечутся по сторонам, когда он анализирует, пытается вспомнить и в конце концов вспоминает. Его глаза расширяются.

– Черт!

Я тупо киваю.

– Во Франции говорят merde.

– Merde. – Он снова пытается улыбнуться, и на этот раз это просто выводит меня из себя. – Это не значит, что я не люблю тебя, Дарси.

– Я тебе не жена-сестра. Я твоя жена-жена. – Сейчас я испытываю странный гнев и отчаяние, смазанные моей потерей. Все по-взрослому, хотя сейчас больше, чем когда-либо, я чувствую себя ребенком, проводившим лето в этом шато. В моей голове все смешивается – трагедии, воспоминания, мысли, вопросы – и сходит на меня лавиной.

Я в ярости из-за Оливера, но прежде всего я напугана. У нас общие дети, и они все еще такие маленькие. Мы переживаем их вспышки гнева, восхищаемся их открытиями, потрясающим юмором. Он мой спутник в этом странном, трудном, всепоглощающем родительском путешествии. По какой-то причине я думаю об Elf on the Shelf[55] – этом проклятом эльфе, который появляется каждое Рождество, чтобы мучить мам. Некоторые мамы его любят, создают ему небольшие декорации, вяжут костюмы. Это не мое, но мы с Оливером играем в команде за эльфа, и даже порой забавно предполагать, что эльф собирается делать на следующий день. В прошлом году эльф повесил белье Милы на елку – это имело большой успех. А еще он завесил детскую комнату гофрированной бумагой. Чейз ничего не понял, но Миле понравилось, и она перебрала всю гофрированную бумагу, чтобы выбраться. Но потом я вспоминаю о матери-одиночке, которую встретила на детской площадке в прошлом году, которая призналась, что перевязала ногу своему эльфу и написала детям записку, в которой говорилось, что он выбыл из строя на Рождество, потому что пытался залезть на дерево и упал. Я помню, как хихикала, но быстро помрачнела, потому что заметила выражение ее лица. Она сказала, что слишком трудно заниматься этим в одиночку. Что вся ее радость исчезла. И теперь я ее понимаю. Вполне возможно, именно такое будущее меня ждет: наш бедный эльф с ногой в гипсе, болтающийся на какой-нибудь унылой полке.

– Конечно, ты не жена-сестра, – кивает Оливер. – Я просто… это вроде как случилось само собой, Дарси.

– Хорошо, так чего ты хочешь, Оливер? Кого ты хочешь? – Я удивлена, даже немного напугана собственной прямотой. Моей способностью задать вопрос, ответа на который я боюсь.

Он опускает голову, и я все понимаю.

– Забудь об этом, – произношу я, чувствуя тошноту. – Спишь с ней здесь, у меня под носом. Ответ ясен. – Внезапно мне хочется уйти от него. От всего этого. Мне нужно выйти на улицу, вдохнуть запах розмарина, почувствовать солнце на своей коже. Я думаю обо всех тех случаях, когда мы обнимались на диване, пока я сидела у него на коленях. Лучший вид объятий – он очень высокий, а я очень маленькая, поэтому объятия стоя не совсем удобны. Он и сейчас сидит на диване. Я могла бы забраться к нему. Мое тело немного расслабляется, предвкушая прилив окситоцина.

Но нет. Обнимать его – все равно что покупать поддельную дизайнерскую сумку у уличного торговца в центре города. Никакого удовольствия. Ломается в ту же секунду, как ты ее открываешь.

– Мне просто нужно немного времени, Дарси. Совсем немного времени, чтобы понять, чего я на самом деле хочу.

– Тебе нужно уйти. – Слова звучат более решительно, чем я предполагала. – Вон. – Я указываю на дверь.

– Но, Дарси, после трагедии с Серафиной… Я хочу быть сейчас здесь, рядом с тобой.

– Нет. – Я изо всех сил пытаюсь выразить словами бурю внутри меня. – Единственное, что ты можешь сделать для меня, так это позаботиться о детях. Побудь отцом прямо сейчас, пока я разбираюсь со всем этим.

Оливер медленно кивает. Он хороший отец, вот в чем дело. Даже если его поступок свидетельствует об обратном.

– Ты должна уехать с нами. Здесь небезопасно. Убийца на свободе.