Посмотрев на диван, куда её «гостеприимно» поместила Серафима, Маша не сдержала улыбку — стоит ли переживать из-за того, что она сейчас не в комнате наверху, а на диване, словно гость, сбившийся с пути, которого не ждали. Подушка, плед, стакан воды — вынужденная забота через силу. Борис почти уговаривал Серафиму оставить Машу в доме. Но та и не думала сопротивляться, эта надменная холодная мадам «голубых кровей». Возразила только в самом начале разговора. Заломила руки — Маша видела это сквозь опущенные ресницы. А Борис лишь взглянул на неё из-под кустистых бровей, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Серафима сдалась, отвела глаза, вспыхнув до самых корней зализанных кверху волос. Слушается его. А её слушаются остальные. Странное положение вещей…
Но, пожалуй, это сейчас именно то, что нужно. Из-за двери, которая вела в покои матери и дочери Цапельских, не раздавалось ни звука. Когда Маша встречалась с Серафимой в последний раз в этом доме, то слышала, как поскрипывают полы и задевает паркет основание дубовой двери. Такая уж участь деревянных вещей — время от времени реагировать на дожди, жару и холод.
На цыпочках Маша вышла из гостиной.
В холле она сразу же заметила свой чемодан. Он сиротливо стоял в паре метров от входа, потемневший и скукожившийся, а из раззявленного наполовину нутра его торчал рукав тонкого свитера. Все её рисунки и эскизы, скорее всего, остались в комнате пансионата, залитые водой из брандспойта. Неужели это Борис спас её вещи? Для чего? От них теперь мало проку.
Плечи Маши подрагивали — плед не спасал. Она медленно шла по тёмному холлу, останавливаясь в тех местах, где скапливался вязкий свет, идущий из больших окон. Это было похоже скорее на медитацию, лунатизм или навязчивую идею, если бы Маша не доверяла себе, не слышала внутреннего голоса, который требовательно нашептывал ей не прятать своё любопытство и пока ещё зыбкую уверенность в том, что вокруг неё творится что-то злое и преднамеренное. Может быть её это вовсе не касалось, но она, как та птичка, уже увязла коготком.
…Вот этот чудесный сервант, который произвёл на Машу впечатление в первый день. Ладони скользят по тёплой поверхности, задевая вензеля и изящные медные ручки в виде трилистника. От серванта пахнет чем-то необыкновенным, пряным — Маша выдохнула — кажется обоняние возвращается, и скоро она сможет вспомнить оттенки этого аромата и составить приблизительный рецепт мебельного лака.
Абажур на старинном торшере напоминает дамскую шляпу. И сама лампа с изогнутыми с двух сторон латунными ветвями, словно барышня, упирается кулачками в худосочное тельце. По виду — начало двадцатого века — прекрасно сохранившийся экземпляр. Маша запустила руку под абажур и потрогала место под колбу — точно, не новодел.
Сколько же здесь всего того, что обладает культурной и исторической ценностью! Только кухня оснащена современными гаджетами. Как же можно вот так, по-простому, если не сказать наплевательски, относиться к подобным раритетам? Они заслуживают более трепетного к ним обращения.
Глаза Маши привыкли к полумраку, а тело почти согрелось. Подтянув повыше плед, она подошла к изящной этажерке, которая достаточно крепко держалась на тонких ножках прямо у входа. Скорее всего сделана она была из какого-то сплава, а уже потом инкрустирована деревом. Присутствие её здесь было продуманным решением — гости, покидая дом, могли оставить пожелание хозяевам в письменной форме.
Маша знала о такой традиции, но даже в музее, где она работала, подобным предложением давно уже никто не интересовался. Нет, конечно, книга записей была, но посетители её попросту игнорировали. Разве что члены Союза художников да маститые коллекционеры считали своим долгом отметиться. А раньше в благородных домах было бы дурным тоном пройти мимо и не оставить на страницах альбома шутливую эпиграмму, стих или витиеватую благодарность.
Альбома не было, зато строго по периметру этажерки стоял письменный набор из малахита. Холодные гладкие края его матово светились зеленью в предрассветной дымке. Пузатая чернильница с волнообразным ободком и откидной крышкой, подставка под перья в форме грота, пресс-папье — тяжёлое, с золотым набалдашником в виде круглой жемчужины в раковине.
«Ох и достаётся пресс-папье!
Весь день какие-то помехи:
Тут дела на письменном столе,
А его зовут колоть орехи…»
Маше вспомнился стишок Феликса Кривина из сборника, который в стопке других книг всегда лежал на рабочем столе её учителя профессора Балясина.
— Морская тема, приблизительно конец девятнадцатого… — прошептала Маша, нагнувшись так низко над набором, что почти уткнулась носом в золотую жемчужину. Где-то недавно она уже видела нечто подобное…
— Так и знал, что не найду тебя в постели!
Маша дёрнулась, едва не столкнув подставку под перья и еле удержавшись от громкого вскрика. Обернувшись, она приложила руку к груди, унимая бешено стучавшее сердце:
— Ты?!
Костя обхватил Машу за плечи и прижал к себе.
— Цапельский, мы же договаривались, — Маша заёрзала в его руках, пытаясь вывернуться. — Почему ты не спишь?
