- Большие потери. Сто четырнадцатый полк - четыреста пятьдесят шесть только убитым, сто Тринадцатый - триста восемьдесят восемь. - С досадой сказал Глухарев. - Это не Считая раненых. Мы несем неоправданные потери от артогня противника. А Еще и мины ... Нужно другое решение.
- Что ж, тогда завтра первой пойдёт «Маруся». - Закончил разговор заместитель начальника оперативного отдела армии. "Маруся" на штабном жаргоне называли штрафные роты, придавались дивизиям первого эшелона армии. И теперь их решено было бросить в бой. Что ж, подумал Глухарев, в штрафных ротах находятся осужденные преступники, враги народа, предатели, контрреволюционеры, буржуазные элементы, которые так и не исправились за годы Советской власти, не захотели встать на трудовой путь служения трудящимся, советскому народу ... Вот пусть они кровью искупают теперь свою вину перед трудовым народом!
***
Я делюсь с корешами махоркой,
покуда Еще не в плену,
мой полк запасной за Трёхгоркой
готовит меня на войну ...
"Хр-р-р! Хр-р-р! "- Глухо хрипит впереди, передовая надвигается жутко и неотвратимо ... Кроваво полыхает небо и батальон идет в ночи, вытянув свою колонну на половину версты. Долгий ночной марш заканчивался. И ночная дорога эта - может, последнее, что есть в их жизни.
Перед хутором Дубовый Гай батальон сделал последний десятиминутный привал. Солдаты остались на шоссе, садились прямо на асфальт, не снимая скаток и вещевых мешков. Сидели и полулежали, положив Токаривське самозарядка и ППД до ног, курили, пряча махорочные самокрутки в рукава. Молчали, а кто и переговаривался с соседом, то произносил слова тихо, полушепотом, словно в рассветных сумерках, в этой настороженной тишине боялся проявить себя. В отблесках сел, догорали за горизонтом, темнота казалась особенно густой, в ней не видно было ни глаз, ни лиц, а только неясные очертания человеческих фигур.
Небо кажется черным от тех пожаров, и в этой черноте где-то высоко-высоко гудят бомбардировщики, трудно понять чьи, советские или враждебные; куда они летят, на восток или на запад; очевидно, на запад, там вспыхнули прожекторы, скрещивая свои тонкие лучи; от их мелькание стало светлее на шоссе, видно воронки от бомб и снарядов - будто какие черные пропасти, видно было и всю колонну батальона, растянувшуюся на полверсты. В этой мерцающей темноте колонна совсем не напоминала боевую единицу, полнокровный батальон, а так, какая беспорядочная толпа одинаково одетых и очень уставших людей.
Впрочем, уже не совсем полнокровный. В одной из воронок закопали семеро бойцов и младшего командира. Пятеро солдат засыпали воронку торопливо, комья земли падали на голенища сапог, неприятным могильным шорохом рассыпались по гимнастерках убитых; дольше всех оставался не засыпанным младший командир. Казалось, тело его все время всплывала вверх, пока над могилой не стал вырастать невысокий земляной холмик. С обочины принесли несколько камней и выложили в головах. Ни креста, ни звездочки, ни имен на фанерной дощечке, а лишь четыре серых дорожных камня ... Засыпали торопливо и побежали догонять батальон.
Погибли эти семеро и младший командир не в бою; совсем глупой, нелепой смертью, впрочем, на войне это обычное дело; над дорогой неожиданно появился вражеский штурмовик и обстрелял колонну из пушек и пулеметов. Он летел низко, солдатам даже казалось, что видели лицо летчика. Странным было то, что никто не слышал шум его мотора и не видел самолета, то вдруг вырос над колонной и солдаты, устало шагали асфальтом, были захвачены врасплох. Попадали уже тогда, когда снаряды и пули ударили по дороге ...
Так и шли всю ночь, а под утро уже невмоготу - скорее бы привал. Казалось, ничего больше в жизни не нужно, кроме отдыха, пусть и коротенького. Хотя бы на полчаса плюхнуться на землю, извлечь ноги и покурить по-человечески, не на бегу, не скрываясь, а со вкусом, не спешить выдохнуть то дымок, а подержать его немного в груди, чтобы продрала по-настоящему.
... Благословлялось на свет. Рассвет обещал покой, горячее варево ротной кухни, короткий сон.
Слипались глаза, в голове туман, ноги, как чугунные, волочишь их по асфальту зарубежной дороги. Батальона что, бредет себе неторопливо, а Пашке-москвичу в боевом охранении выпало нестись от хвоста колонны в голову. Не успеешь отдышаться в окопчике ста метрах от шоссе, а батальон уже миновал твой окопчик, ты опять ноги в руки и вперед, бегом, бегом вместе с напарником ... А в окопчике также не отдохнешь - смотри, смотри по сторонам, не затаился где противник. Хорошо, хоть по шоссе наперегонки с батальоном бежать приходилось, а не целиной. Ну, тут благодарить противнику нужно, чтобы им всем, хохлам проклятым, ни дна, ни покрышки! - Обочины с обеих сторон шоссе сплошь минами усыпано, занимайся куда ногу ставишь! А заденешь мину, мигом стопы избавишься, а то и всей ноги до колена! Некоторые хитрецы так и делали, чтобы от войны отделаться. Только таких военный трибунал быстро в чувство приводил.