Попробовал было Пашка смикнутися, но получил пинка здоровенным ботинком в бок: "Лежи, гад! Убью! "- Прошипел один из чужих, выдернул из спины напарника ножа, вытер лезвие о гимнастерку забитого Пашиной напарника и спрятал в ножны. Чуть не закричал Пашка - "Братцы! Спасите! "- Уже и рот открыл, но уперся ему в грудь ствол вражеского автомата с толстым надульником. Это и есть тот глушитель, о котором говорят все, догадался Пашка. Просто чудо, какая ерунда в голову лезет, когда смерть в глаза смотрит, подумалось. Так вот, увидел этот глушитель Пашка, совсем пропал у него голос и все тело залило холодным и липким потом, будто под ливень попал, белье хоть выкручивает. А трое Гевал деловито продолжали готовить свое оружие к бою. С спокойной деловитостью готовились, как, скажем, готовится к работе токарь, или, например, автомеханик. Не зеленые пацаны, Пашке, например, только двадцатый год пошел, всего шесть месяцев назад, как ему забрили лоб и взяли в армию, взрослые дяди, коренастые, как дубы. И, по всему видно, делать такое им не впервой. Поднаторели ...
Лежал Пашка на дне окопа, а чужие топтались по нему ногами и по телу погибшего товарища также топтались. А потом стучали выстрелы, глухие, будто кто палкой по большой подушке со всей силы лупил: пух-пух-пух ... Значит, по батальону стрелять начали. А потом заработал вражеский пулемет. Весело и звонко работал, не так, как наш крупнокалиберный ДШК, сравнил мысленно Пашка. И густо сыпались вниз, руку только протяни, толстые короткие стреляные гильзы и звенья металлической ленты. А за две-три секунды долетели до Пашки взрывы на шоссе - будто очень часто лопались на том асфальте фарфоровые чашки, такой звук был. А еще через пару минут на дороге захлопали взрывы противопехотных осколочных мин, Звук Пашке уже хорошо знаком, - значит, попал и его батальон в минную ловушку, о которой только вчера говорил ротный старшина. А, значит, мало кто живым останется от батальона. Перемелите мины всех в кровавый фарш, здесь этих дьявольских штук на каждом метре пути к черту набитая. Накануне от одного из батальонов, который в такую же ловушку на этом же шоссе попал, осталось живыми то с десяток бойцов, да и те в трибунал загремели. А кого же йще туда тянуть, если все батальонные начальство геройской смертью полегло на той дороге, где идти этим горемыкам выпало?
Но еще не верилось Павлу, что случилось с ним несчастье, надеялся, что случится вдруг необычное - и исчезнут чужие солдаты, как призрак ... Но ничего не произошло. Отгремело на шоссе и стали враги собираться обратно в зарослей, из которых - так думал Пашка, - они и вышли на этот Большак. И по тому, как неторопливо, без спешки они собирались, перекурювалы в окопе, понял он, что осталось от его батальона столько же живых, как и от вчерашних несчастных. А то даже и меньше. Вплоть заплакать захотелось ему от жалости и безнадежности. Дошло до него, наконец, - не сон, что с ним случилось, горькая правда, в плен попал! Но и радость-то глубоко в душе шевельнулась - не погиб, истекая кровью на серой ленте шоссе, остается пока что жить на свете белом, еще может дышать, на солнце смотреть, а другим это уже не суждено!
- Вставай! - Толкнул его один из чужих, а другой поторопил. - Шевелись! Быстрее!
Навьючили Пашке на холм своего странного пулемета с толстым стволом, штатив и мешок со звеньями ленты. Толкнули Пашку в спину, вздохнул он и полез со своей окопчика вслед за диверсантом. А убитый товарищ его оставался лежать не похороненным на дне этого мелкого окопчика.
Холодные лучи розового рассветного солнца скользили по небу и кустарник словно был окутан седым дымкой. Серыми неподвижными бугорками лежали убитые и сырой ветер скользил между ними, и от земли тянуло холодом. Раз бросил Пашка взгляд на шоссе - там тесно лежали серые шинели, кто, кажется, мимо в кювет, где дожидалася его смерть от мины, кто стонал и просил помощи, кто крыл по матери себя, начальство, Сталина и Советскую власть, кто пытался встать и каждый раз падал, пока не прекратил все эти попытки одинокий выстрел откуда-то из кустов - и шагнул первый шаг. Первый шаг в плен ...