Но Жоссеран еще не решил отказаться. «Пять лет без женщины, — думал он, — пять лет покаяния и целомудрия ничего не дали моей душе». Он попытался прикинуть месяц. Должно быть, близится Пятидесятница. По этим подсчетам, его пять лет службы истекли, он исполнил свой обет перед орденом Храма и снова стал свободным человеком. Его свобода перед Богом, возможно, была другим вопросом, но он и так погряз в грехах, так что одним больше, одним меньше…
А завтра всегда можно исповедаться священнику.
— Ты откажешься, — прошипел ему Уильям. — Мы исполняем святую миссию от самого Папы. Я этого не потерплю!
Именно это и помогло ему принять решение.
— Это у тебя святая миссия от Папы. А я всего лишь человек из плоти и крови, вот и все. — Он повернулся к уйгуру, который терпеливо ждал ответа. Жоссеран внимательно его изучил. Его подпоясанный халат был рваным, а зубы — плохими. На подбородке виднелись клочки волос, которые у юноши могли бы сойти за бороду. Не лучшая порода.
— *Ас-саляму алейкум*, — сказал мужчина на арабском и был в восторге, когда Жоссеран ответил ему, как научился в Утремере:
— *Ва-алейкум ас-салям*.
— Не желаете ли быть моим гостем, господин?
Жоссеран замялся.
— Твоя жена, — спросил он. — Она красива?
Мужчина закивал.
— Как будет угодно Аллаху.
По крайней мере, честный ответ.
Уильям расправил плечи.
— Ты должен остаться здесь, во дворце. Я запрещаю это!
— Ты не можешь мне ничего запрещать! Я останусь там, где мне будет угодно!
— Тогда да смилуется Господь над твоей душой! — сказал Уильям таким тоном, который подразумевал, что он надеется на обратное. И зашагал прочь.
Одноглазый вопросительно посмотрел на Жоссерана.
— Он что, женщин не любит?
Жоссеран покачал головой.
— Он воздерживается от всякой плоти.
— Даже, ну, знаешь, овечку разок-другой?
Жоссеран гадал, в какой опасной затее их погонщик верблюдов лишился глаза.
— Так ты не отвергнешь гостеприимство этого человека? — настаивал Одноглазый. — Ему не терпится заслужить благосклонность своих богов.
Жоссеран колебался, бросая взгляд на Хутулун, которая демонстративно смотрела в другую сторону. Черт бы ее побрал. Неужели ему прозябать в нищете, ожидая богатств, которых он никогда не увидит?
«Что ж, в конце концов, он всего лишь мужчина, — думала Хутулун, возвращаясь в свои покои. — И что с того? У ее собственного отца есть свой гарем, у Великого хана в Каракоруме — сотня женщин в его распоряжении, по крайней мере, так она слышала. К тому же этот Жосс-ран — всего лишь посланник из варварской страны, какое ей дело, где он проводит ночи и каких кобыл седлает?»
И все же этот человек не давал ей покоя. До его появления в степях ее судьба была ясна; она могла оттягивать час, сколько угодно, но знала, что однажды ей придется выйти замуж за сильного и подходящего царевича из другого рода и родить ему детей. Такова будет ее жизнь.
До сих пор она с этим смирилась.
Так почему же теперь ее сердце бунтовало при этой мысли? Неужели она могла полюбить варвара? Сама мысль была отвратительна. Ее жизнь — в степи, с таким же татарским вождем, как она сама, где она будет растить своих детей с ветром в волосах и травой степей под ногами.
И все же она проклинала уйгура и всю его семью. Она надеялась, что у его жены верблюжья морда, а от дочерей несет козлятиной.
В ту ночь даругачи устроил пир в честь своих гостей, но Хутулун на нем не появилась. Когда один из ее воинов пошел за ней в ее покои, она прогнала его из комнаты метким пинком. Когда он захлопнул за собой дверь, то услышал, как ее нож вонзился в дерево в нескольких дюймах от его лица. Он бежал.
Одна, в отвратительном настроении, она смотрела, как тени ползут по полу. Она выпила три чаши черного кумыса и провалилась в мертвый сон на полу.
***
Как и все дома в Гаочане, дом того человека был построен из сырцового кирпича. В центре комнаты находился канг для выпечки хлеба и жарки мяса. Стены были увешаны коврами — маслянисто-желтыми и рубиново-красными. Арочный проем вел во внутренний двор позади дома, затененный решеткой с вьющимися лозами.
Его жена стояла посреди комнаты в халате из домотканого шелка. На ней были тяжелые коричневые чулки, а волосы покрывала коричневая чадра. «Даже после пяти лет воздержания на вид она не многим отличается от моего коня», — угрюмо подумал Жоссеран. Ее дочери смотрели на него широко раскрытыми глазами. На обеих были бархатные шапочки, которые местные называли допа, расшитые золотой нитью. На них были симпатичные ожерелья из синего стекла, а волосы заплетены в косы до самых бедер. За чадрами виднелись лишь подведенные сурьмой глаза.
Хозяйка налила воды из кувшина и трижды омыла руки, как того требовал этикет. Она указала, что ему следует сделать то же самое. Затем пригласила его войти.
— Да ниспошлет Аллах с небес легион ангелов нам в защиту, — пробормотала она дочерям. — Посмотрите на его размеры! Если судить по его ступням, нам остается лишь молить милосердного Бога поразить его уд иссушающей хворью, или нам всем конец! А этот нос! Он уродлив, как дохлая собака, и, держу пари, манеры у него свиные!
