Жоссеран моргнул, не зная, что делать. Он не хотел унижать хозяйку.
— Что вы сказали? — с внезапным озарением спросил он. — Тысяча извинений. Однажды меня ранили в голову, и с тех пор слух у меня не тот, что прежде.
— Вы говорите по-уйгурски? — в ужасе спросила женщина.
— Знаю несколько слов.
— Моя мать сделала вам комплимент по поводу вашей прекрасной бороды и огненных волос, — хихикнула одна из девочек.
Жоссеран ухмыльнулся ей в ответ.
— Благодарю. Для меня честь быть приглашенным в дом, где живут три такие прекрасные женщины.
Жена улыбнулась и кивнула, на ее лице отражался страх, смешанный с облегчением.
— Господин очень добр, — сказала она. — Сегодня наш дом — ваш, и для нас честь иметь такого хозяина!
Они приступили к дастархану, формальному ужину. На пол постелили скатерть, и женщины принесли фрукты и плоский хлеб, который они называли нан. Жоссеран сидел, сложив ладони чашей, затем провел ими по лицу сверху вниз, словно умываясь, вознося хвалу Аллаху за пищу и благословляя семью. Три женщины смотрели на него, пораженные тем, что этот варвар знает обычаи цивилизованного человека.
После этого ему подали сладкое белое вино и нечто, что они назвали — и он перевел как два слова — ледяной крем. Этот деликатес ему подали в терракотовом кувшине и, хихикая, наблюдали, как он зачерпывает восхитительную сладость в рот и просит еще.
Он спросил, как готовится это чудо, и жена рассказала ему, что его делают из смеси масла и молока, в которую для аромата добавляют ваниль. Эту смесь затем хранят под землей в погребе и держат в холоде, обложив льдом, который зимой вырубают на далеких ледниках и везут через равнину.
После третьей чаши он откинулся назад, сытый. Тишина сгущалась.
К этому времени дочери уже сняли свои чадры. Он отметил, что они были недурны собой. Круглолицые и веселые, с милыми улыбками и игривыми глазами. Казалось, они так же любопытствовали о нем, как и он о них. Они все время смотрели на его сапоги. Он знал, о чем они думают: женщины на Востоке считали, что о размере мужского достоинства можно судить по размеру его ступней.
Наконец жена встала и показала, что ему следует идти за ней. Она провела его через двор в отдельный дом; девочки, все еще хихикая в ладошки, последовали за ними. Он очутился в большой комнате, в центре которой стояла цистерна с темной, тепловатой водой. Мать стояла и ждала.
— Что вы хотите? — спросил он.
— Снимайте одежду, пожалуйста, господин, — сказала она.
Снова взрыв хихиканья.
Жоссеран покачал головой. Раздеваться перед тремя женщинами?
Но жена настаивала. Она потянула его за тунику. После почти месяца в пустыне она заскорузла от грязи и пыли.
— Я постираю ее для вас, господин. Сначала мы вас искупаем.
Жоссеран не боялся мыться, в отличие от некоторых своих соотечественников. В Утремере он мылся часто, как и магометане. Но делал это в уединении.
— Я бы предпочел помыться один, — сказал он.
— Сегодня вы господин, — сказала жена. — Наш долг — искупать вас.
Жоссеран уступил.
— Если таково ваше желание.
Он снял тунику и штаны, и три женщины ахнули. Он смущенно им улыбнулся.
— Среди моих соотечественников это не считается копьем особой длины или толщины. Но я польщен, что вы так считаете.
Они заставили его встать на плитку, пока черпали воду из цистерны деревянными чашами. Они смывали пыль с его волос и тела, кудахча и хихикая, как куры, дергая за лесок волос на его груди и животе, тыкая в разные части его тела, словно он был верблюдом на базаре. Казалось, они в равной мере и отвращались, и восхищались.
После этого они вытерли его, и жена дала ему длинный халат, принадлежавший ее мужу.
К тому времени как они вернулись в дом, наступил закат. Жена зажгла масляную лампу.
— Сюда, — сказала она и повела его в их спальню. Две дочери сели рядом с ним на кровать, и долгое время никто не говорил и не двигался.
— Вы все намерены остаться? — спросил он вслух.
— Вы господин, — сказала жена. — Вам и решать.
Жоссеран замялся. Возможно, жена прочла выражение его глаз, потому что она проворно встала, поставив лампу в нишу в стене.
— Пожелаю вам доброй ночи, — сказала она. — Отдыхайте хорошо.
И она вышла, задернув занавес над дверным проемом.
Жоссеран посмотрел на двух дочерей. Они больше не хихикали.
Одна из них, младшая, встала и сняла свой халат. Он с изумлением уставился на нее. В мягком желтом свете лампы она казалась хрупкой, как фарфор. На ее теле не было волос нигде, кроме как на голове. Он слышал, что магометанские женщины бреют свои тела заостренными раковинами гребешка.
Ее сестра была такой же, только немного полнее. Он почувствовал, как в нем что-то шевельнулось. Он услышал, как из тени ему шепчет голос Катрин: «Забудь все, Жоссеран, забудь сегодня все, кроме меня».
Две девушки легли на кровать по обе стороны от него. Обе выглядели немного напуганными.
Старшая взяла на себя смелость распахнуть его халат.
— Господин могуч, — прошептала она.
Он протянул руку.
— Вам нечего бояться. Я буду нежен.
