Иногда – в тех случаях, когда послание духа для своих любимых не несёт ничего конкретного, – записка не требуется, и я могу отделаться беглым пересказом. Честно говоря, бывает очень непросто передать слова духа в обычной беседе, особенно если мы с покойником не были близко знакомы. «Я уверена, он всегда вас любил» или «Она хочет, чтобы вы были счастливы» – всё это правильно и трогательно, но послания вроде «Всегда стоит заглядывать под ведро с углём, если не можешь найти свою вставную челюсть, согласен?» передать гораздо сложнее, уж поверьте мне. Даже если жители деревни не заподозрят во мне шепчущую, они как минимум решат, что я немного странная.
Утро сегодня ясное, но довольно зябкое: не то чтобы мороз, но под ногами определённо слышится характерный хруст. Сейчас чудесное время года: из зелёного лес становится тёпло-оранжевым, чтобы вскоре вспыхнуть всеми оттенками золотого и красного. Я иду по дороге от дома в деревню с необыкновенной прытью: без верхней одежды уже холодно, особенно не погуляешь. Мысленно я представляю своё пальто, которое висит в чулане под лестницей, – но дверца скрипит, и я бы себя выдала, если бы попыталась взять его.
Я люблю это время суток, когда почти все ещё спят. Река впереди чернильно-чёрная, припорошенная туманом и буквально застывшая. В самой деревне тоже тихо: ставни большого магазина и лавок мясника и зеленщика распахнутся только через несколько часов. Шахтёрский домик с низкими выбеленными стенами отмечает конец деревни, и многие местные жители никогда не ходили дальше этого рубежа, да и не имеют никакого желания это делать.
Просунуть записку под дверь пекарни нетрудно, и обратно я иду более расслабленным шагом и даже останавливаюсь посмотреть на птичек, которые ещё спят на берегу реки, спрятав головы под крыло и уютно устроившись на подстилках из ила и спутанных стеблей камыша.
И тут я вижу её – под водой, тёмные волосы колышутся в чёрной ряске, а лицо подёргивается рябью, когда она приподнимается и тянется ко мне, беспрестанно мерцая, точно мечущийся огонёк пламени… Ужас пронизывает меня, и я пронзительно кричу. Я разворачиваюсь и бегу, бегу и…
– О-ох! – Я утыкаюсь в чьё-то плотное твидовое пальто.
– Юная леди, с вами всё хорошо?.. Пегги?! Что ты здесь забыла в такой час?
– Амброуз! А что ты здесь забыл в такой час?
Хотя это уже не важно. Я могу выдохнуть. Я в безопасности. Я…
– Эй, ты! Это ты подсовываешь записки мне под дверь? Это твоё?
– Доброе утро, мистер Суитинг, – говорю я. Он в брюках, но без рубашки, подтяжки натянуты поверх лёгкого свитера; на ногах подбитые гвоздями ботинки. В спешке он явно в последнюю очередь думал об одеянии.
– Это была ты? – он трясёт передо мной листком бумаги так близко, что мне обдувает лицо, и я делаю шаг назад. – Я знал, что ты одна из этих выродков, все так говорят!
– Позвольте, мистер Суитинг, в этом нет нужды, – говорит Амброуз, встав между нами и загородив меня таким образом. – Я уверен, что вы не правы насчёт мисс Девоны, и к тому же подобные выражения нам уже не пристало употреблять. – Видимо, забавляясь ситуацией, он поворачивается ко мне. – Ты писала эту записку, Пегги?
– Да, писала? – спрашивает мистер Суитинг, уже не так агрессивно. Глаза у него покрасневшие и опухшие. – Извини за мою вспышку. Просто это было неожиданно, совсем. Мне всё равно, даже если ты одна из вырод… э… шепчущих, да хоть сама царица Савская. Мне без разницы. Плакат я у себя повесил и читал. Как по мне, всяк живет как хочет. Но эта записка… ты её написала?
Я вспоминаю, как папа говорил мне держать рот на замке, и молчу.
– Мистер Суитинг, позвольте мне? – просит Амброуз.
– Нет! – тут же говорю я, мгновенно забыв советы папы. – Не суй свой длинный нос, куда не следует, Амброуз Шипуэлл!
– Пег… Мисс Девона, прошу вас! – Амброуз протягивает затянутую в перчатку руку, и мистер Суитинг отдаёт ему записку. Я пытаюсь перехватить, но Амброуз вскидывает руку так, чтобы я не могла достать, и пятится. Он целую вечность разглядывает записку, прежде чем что-то сказать.
– Что? Много незнакомых слов, мистер Щупуэлл? – ехидно спрашиваю я.
Амброуз переводит на меня взгляд, и я испытываю нечто похожее на чувство вины, когда вижу, что его глаза подёрнулись влагой. Он читает записку вслух, а я смотрю себе под ноги.
– «Дора (мама) хотела бы, чтобы вы знали ответы на ваши вопросы: да; конечно, не сомневайся; ни за что, даже за весь чай в Китае. Искренне соболезную вашей утрате. Подпись: друг», – он делает паузу. – Мистер Суитинг, вам это о чём-то говорит?
Пекарь сначала молчит и трёт глаза ладонями.
– Дора… в смысле мама… Под конец она не понимала, кто я такой и где она находится, но мы ухаживали за ней, как только могли. Каждый вечер я заходил к ней перед тем, как мы ложились спать, и задавал три вопроса. – Он поднимает взгляд, его щёки блестят от слёз, и мне становится стыдно за то, что в каком-то смысле их вызвала я; и я отвожу глаза.
– Какие три вопроса? – спрашивает Амброуз и закусывает нижнюю губу.
