Анатолий аккуратно взял меня за локоть, будто я хрустальная, и повел обратно. Я, однако, через каждый шаг оборачивалась на Андрея. Он перекинулся еще парой слов с собеседником и припустил за нами.
— Не бойся, — шепнул мне сзади, — я потом получу всю ту же информацию, что и менты.
— С каких это пор, — встрял Ткаченко, услышавший эти слова, — спецслужбы полицейских ментами называют?
Андрей ничего не ответил. Я не могла видеть его лица, но мне интуитивно казалось, что он нахмурился. Тем не менее до дворца мы дошли без приключений. Через пару минут позвонил охранник, сообщил о происшествии. Я заверила его, что уже располагаю данной информацией и просила меня больше не тревожить. Видимо, сменивший Бориса охранник не курил и в принципе из будки не имел привычки выходить, а то бы давно уже заинтересовался внезапным сбором людей на поляне возле церкви, и понял бы, что и мы не просто так прогуливались.
Андрей и Анатолий отправились в недра дворца каждый по своим делам (а может, и вместе бродили — этого я не знаю, ибо не видела), а я осталась в холле и некоторое время тупо пялилась в столешницу. Я никак не могла постигнуть, как можно убить ребенка, и почему-то считала очень важным найти ответ. От этих экзистенциальных размышлений меня снова отвлек охранник. Он извинился, что снова беспокоит (и, если мне не померещилось, с сарказмом), но, оказывается, ко мне просится Алина — девушка-фотограф, которая приходила вчера. Я не могла понять, что ей опять потребовалось, но согласилась принять. Открывая дверь, я прикидывала, как объяснить человеку, что мне сейчас не до чего и что ей самой нужно брать необходимые ключи и идти дальше без сопровождения, однако, увидев девушку, поняла, что ей отчего-то в сотню раз хуже, чем мне, и объяснять вовсе ничего не придется. Лицо ее было перекошено от боли, бело от съедающего изнутри горя и опухло от потока слез. Руки тряслись. Она влетела в холл, встала посередине и начала завывать. Я долго и почти безуспешно пыталась ее успокоить, в конце концов мне удалось ее усадить. Но вытащить из нее даже полслова не получилось. На помощь пришел Смирнов, вызванный мной по мобильному. Он отвел ее в санузел и умыл холодной водой. От этого молодая женщина пришла в себя и сумела поделиться своим страшным горем: оказывается, убитый мальчик — ее сын.
— Как же так? — удивилась я. Просто все это время мне казалось, что гуляющие по ночам дети — беспризорники. Иначе как еще объяснить беспечность их родителей? Только тем, что родителей нет.
Несмотря на то что последние предложения остались за кадром, женщина все же поняла, к чему именно относился мой возглас, и начала оправдываться.
— У нас в семье горе было… Мой муж сгорел. И… — Алина заходила по комнате, периодически прижимая ладонь то ко рту, то к шее. Я объяснила для себя ее автоматические действия так: слова, которые требовали освобождения из тюрьмы ее сознания, самовольно подкатывали к спасительному выходу, и тогда она их сдерживала возле рта, а затем они в отместку начинали ее душить. Она долго не могла определиться, сдерживать ли их и дальше, но в итоге желание нормально дышать победило. — И Витенька считал, что он виноват в смерти папы. А я… Я только сейчас поняла, что почти не препятствовала этим мыслям. Да и в принципе не обращала на него внимания. — Поток слез возобновился, но в этот раз мы даже не пытались их остановить. Почему-то где-то глубоко в душе вспыхнула садистическая мысль, что этот человек достоин таких мучений. Отчего на меня так повлияла ее последняя реплика и согласен ли был со мной Смирнов или же молчал по каким-то своим мотивам, я не ведаю. — Я должна была объяснить ему, что он был всего лишь ребенок… Почему я была так жестока?..
Алина так и стояла, рыдая, затем все-таки соизволила сесть на стул и продолжить повествование сквозь слезы.
— В итоге мы отдалились друг от друга. Он где-то слонялся целыми днями и даже ночами, а я и не спрашивала. Я была под властью этого самого, — она выразительно щелкнула себя по шее. — Мать за ним следила и иногда мне что-то докладывала. А по мне, жив-здоров — и ладно. Чем занят, неинтересно. А теперь… — Я решила, что она продолжит слезы лить, но она лишь глубоко вздохнула и затихла.
— А теперь он мертв, и ты вспомнила, что ты мать, — резко закончил за нее майор, совершенно не заботясь о чувствах живого человека. Впрочем, он о них заботился редко, как я уже успела убедиться. В основном, по праздникам, да и то избирательно.
Вспыхнув, Алина моментально подняла на него глаза и чуть приоткрыла рот, но все-таки ничего не ответила на этот жестокий выпад. Я шикнула на Смирнова и взяла Алину за ладонь, благо она рядом села. Мне стало стыдно за то, что мы так на нее набросились. Какой бы она ни была — она мать, потерявшая ребенка! Это ужасно. Тем более всей картины событий, связанных с гибелью ее мужа, мы все равно не знаем. Зачем делать поспешные выводы?
За это время вернулся Анатолий. Он хотел мне что-то сообщить, но, видя, что мы заняты, просто прислонился к косяку и молча наблюдал.
