Это был первый естественный смех за три месяца. Первый настоящий. На время я позабыл обо всем, что окружало меня там, далеко в столице, в стенах пустого дома, что давило на душных улицах среди вечно бегущих непонятно куда людей и травило на удушливых конференциях, на провонявших завистью и чванливостью симпозиумах. Я вспомнил, что такое по-настоящему смеяться, живо, бессмысленно, будто не над «острой» и совершенно пустой шуткой заумного пиджака, а… просто так. Потому что жизнь так устроена. Потому что не только слезами полны будни, но и простыми человеческими радостями.
А не так-то уж и плохо здесь. Уютно.
Вдруг стрельнуло картинка-воспоминание, и улыбка постепенно сползла вниз по щекам, вернув лицу знакомые оттенки угрюмости. Я вспомнил фотографию с изображением железных путей, вспомнил о враче, об адресе. И понуро согнулся, опершись на руку. Иван, конечно же, заметил, предложил еще коньяка. Я отказался. Не хочу вновь терять себя в спирту.
Потом я спросил:
– Иван, вы поняли, зачем я здесь. Вы знаете какого-нибудь местного врача по делам душевным?
– Местных врачей у нас немного – одна поликлиничка, забитая белыми халатами. Только они лечат телесные болезни: вывихи, ветрянку, простуду. Нет у нас психологов, а если были, то уже давно сбежали в столицу: наш город крохотный, улиц с пяток не сосчитать, люди все работают на заводах и железных путях. Так что психологи тут популярности не сыщут.
И о чем я только думал, когда понесся сюда…
Конечно, об очередной неудаче, не более. Глупо было думать, что здесь найдется помощь, очень глупо. Ну, глупым, говорят, дается радость, а мне почему-то дается обсессия. Что ж, остается досидеть вечер в компании славного, но малоизвестного Ивана и чуть более известного коньяка, потом снять номер, выспаться, если получится. А потом ехать обратно в столицу. Шумную, быструю, эгоцентричную столицу.
– Позвольте спросить, Андрей… – прервал мыслительный процесс Гесманов, – о каком, собственно, враче идет речь? Я, конечно, не причисляюсь к оным, но, как и говорил до этого, хорошо понимаю людей.
– Предлагаете помощь, Иван? Боюсь, такому человеку, как я, грозит только помутнение разума без права на спасение. Даже не пытайтесь.
– Зря причисляетесь к себялюбивым. Было бы у них самих желание спастись. Знаете, жалость – это страшный яд, который погубил сотни бодрствующих душ. Так погубил, что они больше походят на живущие оболочки самих себя. Такие люди лениво озираются по сторонам, крича о какой-то помощи, но сами закапываются поглубже в яму. Их тянешь на свет Божий, тянешь, тянешь, а они как будто сопротивляются, будто не желают видеть свет, который, по их мнению, слепит вот и режет глаза. И ничего не остается, как оставить в покое несчастного самоубийцу, который совсем не горит желанием спасаться, а только делает видимость, чтобы обратить внимание на свою исключительную персону. Он ведь выкармливает пагубные мысли, чтобы его пожалели, по головке погладили. А сам прыщет ядом, прыщет, будто насквозь им пропитался, будто не знает ничего, кроме яда, в котором плещется. И живет так, давясь ядом и поплевывая им в других. Что это, если не себялюбие?
– Какое тут себялюбие, когда человек страдает. Пусть и жалость, но она ведь проступает на душе, как синяк на теле: от больших жизненных сотрясений, от осознания уязвимости перед миром неизведанным, заграничным. Только бездушный откажется от жалости и будет холодно созерцать разрушение Помпеи.
– Разве жалость к себе не является себялюбием? Это чувство полезно также, как полезен и яд – в малых дозах. А злоупотребление ведет к одному: человек в этом случае превращается в куклу собственных страхов и страстей. Он дергает за колючие ниточки и копошится в преступных мыслях так же, как навозный жук копошится в известных отходах. И докапывается до понятных всем идей! А это самое гнусное и страшное преступление – преступление против себя, против личности! Против своей жизни, в конце концов!
– И как же быть тогда? Улыбаться хаосу? Смеяться трагедии в лицо? Неровен час, и через неделю такой жизни окажешься за стенами дурдома.
– Посмотрите на себя, Андрей! Вы уже рискуете там оказаться! А все потому, что поглощены мыслями и идеями, неподвластными вам самим. Но они – часть вашего мышления! Это ваше глубинное «я», которое перебирает те невидимые для вас струны сокрытых переживаний. И вы хотите сказать, что отказываетесь вылезать из ловушки, в которое загнало ваше собственное «я»? Опускаете руки, пройдя столько верст? Бог в помощь, в таком случае. Вам действительно ничто не поможет.
– Послушайте, ну кто мне может помочь, если в своих поисках я пробегаю одни и те же круги, как какая-нибудь белка в колесе! Взять, например, тот день, с которого все началось!
