Я продолжала неподвижно сидеть и смотреть на картину передо мной. Не получалось даже заплакать. Откуда-то появились холодные руки. Они крепко схватили меня и унесли из комнаты, кто-то говорил со мной, но я ничего не слышала. В ушах стоял такой сильный шум, будто слух навсегда покинул меня.
Кто-то поднес к носу нашатырь, и я резко пришла в себя. Оглянулась по сторонам и увидела Эда, Леонида и Анну у него на руках.
– Что вы здесь делаете?
– Я тут живу, – тихо сказал брат.
– Это не смешно, Эд. Ты его позвал? – у меня внутри неожиданно разгорелся пожар, готовый смести все на своем пути.
– А что мне нужно было делать? Ты в каком-то трансе пребывала последние полчаса. Даже не двигалась.
– Эд, – прервал его Лео, – сможешь присмотреть за девочкой?
Тот неуверенно кивнул, но почти сразу протянул руки к Анне.
– Иди сюда, дюймовочка.
Девочка, на удивление, приняла его спокойно, почти сразу начав изучать его лицо своими маленькими пальчиками: щупала нос, оттягивала щеки и дергала за длинные волосы. Следователь же схватил меня за руку и вывел из комнаты брата. Через несколько мгновений мы уже оказались на нашей кухне. Складывается такое впечатление, что все важные разговоры в каждом доме происходят именно за обеденным столом.
– Это предупреждение, Ева. Ты больше не будешь участвовать в расследовании, – он сказал это предельно серьезно с твердой уверенностью в каждом слове.
Я кивнула, потому что понимала – он прав. Все правильно, так и должно быть, мне следует отойти в сторону.
– Этот кто-то мог убить моего брата. Я сидела там и смотрела на рыбок, но в голове представляла, как он лежит среди них. Такой же мертвый и холодный. Какой-то кошмар наяву.
– Скоро приедет бригада криминалистов, могли остаться отпечатки. А еще мне звонил дедушка Анны. Они приедут немного раньше. Через пару часов уже будут на месте. До тех пор мы побудем здесь, если ты не против, конечно.
– Не я вас приглашала и не мне вас выгонять. Оставайтесь, – я махнула рукой и ушла к себе в комнату, чтобы еще раз взглянуть на мертвых питомцев.
На следующий день после случившегося я уехала к родителям. Мне непросто даются любые путешествия, даже самые короткие. Обычно у меня есть пара месяцев в запасе, чтобы подготовиться к той или иной поездке. Срываться с места и бежать, не оглядываясь, не в моем стиле. Я совсем не такая. Или, по крайней мере, не была такой раньше.
Эд, несмотря на травму, чувствовал себя нормально. Фельдшер со скорой помощи осмотрел его голову и заверил нас, что все в порядке, но рекомендовал сходить в больницу, проверить, нет ли сотрясения. Брат пообещал заняться этим во время моего отсутствия, но в это мне как-то слабо верилось. При том, что он постоянно посещает лечащего его психиатра, он ненавидит остальных врачей. Предложите ему миллион за поход к обычному терапевту – получите отказ.
Леонид передал Анну в руки ближайших родственников. Теперь они вместе будут дожидаться, когда Лилия придет в себя. Из-за моего отъезда пришлось перенести наш визит в больницу к Эле еще на один день. Ребята, кажется, не особо расстроились. Похоже, они не хотели идти туда в одиночку и были готовы ждать меня хоть всю жизнь. С каких это пор я стала тем взрослым, в котором нуждается молодежь? Неужели вместе с нависшей надо мной опасностью в виде убийцы мне грозило еще и подкравшееся старение?
Я старалась навещать родителей каждые пару месяцев, но в итоге получалось не чаще, чем раз в полгода. Эд со мной никогда не ездил. У него какая-то тайная (ни разу в общем-то не тайная) обида на родителей. Для него все делилось на черное и белое. Родители уехали и бросили его – черное. Я осталась и заботилась о нем – белое. Это не потому, что он плохой и не потому, что не умеет жить. Просто для него все устроено иначе. И в этом вина наших мамы и папы, а не его.
Они не знали, что я приеду. Мой утренний звонок в их дверь – настоящий новогодний (сейчас так-то еще осень, но это неважно) сюрприз, а вместо подарков привезла им свой нервный срыв, который обрушила на них прямо с порога. Ничего не сказав, я начала плакать и зарылась в мамины объятия так глубоко, что забыла о существовании остального мира.
В себя пришла только через пару часов, когда лежала на неудобном диване, а мое лицо облизывал родительский мопс Рич. Для меня все переросло в какую-то трагикомедию. Вместо нормальной реакции я то и дело выдавала неправильное, совсем нездоровое, поведение: сорвалась на истерический смех там, где следовало бы заплакать, рассказала об убийстве с улыбкой на лице и подшутила над тем, что Эда чуть не грохнули, ударив чем-то тяжелым. Родители прикрывали рты рукой, пугаясь меня саму куда больше, чем всех моих рассказов вместе взятых.
– Ева, дорогая, какие убийства, какие расследования? Ты же не полицейский, помнишь? Ты работаешь в больнице, ты помогаешь людям. Таким, как твой брат. Ну, давай, вспоминай, – мама говорила со мной, как с умалишенной, медленно проговаривая каждое слово.