Но многая честь предпринятой Эрной жизни давно протиснулась и представилась, например — грандиозный цветок Любовь… возможна плоская раффлезия с марочным ароматом, дохнувшая к Эрне лепесток — в трех станциях ее утра. Влачась к поручителю в жаровне трамвайной, однажды Эрна окунула выжженный покорностью взгляд в окно, не так прозрачное, чтоб рассматривать — высший замысел, точнее, штрихованное улицами — раскатистыми и волосными, привздернутыми и гнутыми ходоком — к своим целям, и в пеших вдруг показался Эрне — бессмертный, молодой голеадор, горделив и размашист — размахнется за голь великолепия, чтоб выиграть и ту сторону, кто до сих пор поклонялся Эрной Единственной, по крайней мере — разделял обращенный к нему восторг ее сердца. Но показался не с Эрной, как должно предположить, а — с незнакомкой, не менее увлекательной, и говорил к ней слова, снесенные от Эрны: то ли разная плотность достоверного — трамвайного и уличного, то ли диафония, а течение августа, слишком кипящее, заносило руку великолепного — на плечи незнакомки, хотя возможны — случайность, и разминка суставов, и жест художественный, равняющий руки — в любви к ближним… Но гадкий вопрос прохватывал Эрну: если двое вместе — уже на утренней магистрали, не сошлись ли — еще на вечерней? Как нежные пальцы Эрны сошлись на долгошеем трамвайном поручне и на ожоге? Однако участие молодого голеадора в этой ветви событий не планировалось, и потому трамвайная Эрна разумно прикрыла веки, позволяя мгновенью довершиться, чтобы следующее было чисто и не сквернилось предвзятостью, а заодно, положась на крутизну рельсов, сместилась к новому окну — и, глядя в дважды свободное это, могла вернуть себе легкое дыхание. То был — не отвесный побег блаженных, но злонравная гримаса окна! Во всяком случае, прохожий, опрометчиво принятый Эрной — за бессмертного, обрел лицо — малярную тоску и незначительность до звона в стеклах, чем можно отзвониться и по его подруге. Сообщество же трамвайных голосов преподавало Эрне на примерах — не факт, что судьба напичкана невзорвавшимися кубышками, но душа подозревающая, душа-зайчиха — презренна и отправится нищенствовать! Правейший в голосах доносил: признаюсь без ложной скромности, моя работа приближается к совершенству! Левый голос, насморочный или еще левее, повествовал: я, наконец, научился гордиться собой!.. А козловатый на гражданской позиции задней площадки задушевно вспоминал: я всегда был поэтом-нонконформистом… Правда, в трех шагах от прощенных невзрачных внезапно сорвал внимание Эрны — еще один кавалер-ходок, и был — несравненно ближе к поджегшему ее сердце. Так подобен, что пальцы девы все туже сходились на длинношеем стебле трамвая, этот — истинно он! И не на партизанских тропах, а на распахнутом проспекте! Распахнут — в окне, в коем Эрна искала спасения, но встретила — еще нечестивее! Запахавшее в шаг к кавалеру — не только уличную красотку, форма одежд — тропическая, но даже… о сундук мертвеца! О клади! Бессмертный, горделив и размашист, голосовал на откосе, чтоб добряки-автомобили перешвырнули его и багаж — к порту воздухоплавающих, к нездешнему счастью, и лица попутных уже не коротили местные радиусы, но ширили международные орбиты!
